1 Скучно-бесцветные дни, — сумерки, вместо дневного Света, застигли меня, здесь, — на степном перепутье; То ливень лил, то кругом хутора выл мокрый ветер, Муза, и та, наконец, вместе со мной стала дрогнуть. Все говорило ей: стой! не залетай высоко!. . Здесь даже сказки свои перезабыла старуха, И без осмысленных слов тянется грустный напев. Вдруг наступила жара: в щели лучи пронизались, И посветлело в сенях, и заскрипели ворота; Стал просыхать чернозем, и колея со двора Через проселок меня в серую степь увела — В эту широкую степь, где ни куста, ни пригорка. К вечеру зной посвежел, воздух был мягко-прозрачен; Вьющийся столб комаров стал провожать меня; где-то Свистнул — должно быть, сурок, и, как струна басовая, В сумерках вечера жук мимо ушей прогудел. Дорого б дал я, чтоб здесь мне навсегда надышаться Силой земли, тишиной и обаяньем простора, Чтоб унести далеко, в сердце, в мозгу, в каждом нерве, Этот целебный фиал — эту росу — этот воздух... Вспомнил я шум городской, стены и лестницы — гнезда Зависти и клеветы; вспомнил дома, где интрига Тонкие сети плетет, сводит людей и разводит Вечно в подрыв свежих сил, вечно свободе в ущерб! Вспомнил я... и пожелал (неисправимый мечтатель!) В этом приволье степном взять на себя труд посильный.
2 В этом приволье степном, взяв на себя труд посильный, Шел босоногий мужик, клячу свою понукая; Вытянув шею свою — кляча тянула соху, Из-под железа сохи черные глыбы валились, Около свежих борозд свежей ложась бороздой. «Бог тебе в помощь, земляк!» — вымолвил я и подумал: Ум мой и руки мои, видно, не в помощь тебе! Остановился мужик — остановилась и кляча. Он молча шапку стянул — кляча развесила уши И, помотав головой, потную морду свою Стала тянуть к мураве, и, как лохмотья, повисли Спутанной гривы ее космы до самой земли.
3 «Дядя! — сказал я шутя, — не променяешь ли клячу? Я за нее тебе дам славную штуку — Пегаса. Конь — что ни в сказке сказать, ни пером описать — конь крылатый. Он приведен к нам из Греции через Европу. Слыхал ли Ты об Европе хоть что-нибудь?» — «Нет, не слыхал». — «Ну, так верь мне, Есть, дядя, эдакий конь...» И мужик с недоверьем оскалил Белые зубы. —«Да сам-то видал ли ты?» — «Как не видать! Сам я носился на нем выше лесу стоячего, выше Облака в небе ходячего. Конь удивительный! Только Надо уметь его сдерживать, разум на то человеку Дан: а не то ему удержу нет — понесет, что твой вихорь! В Иерусалим загадал? — в Иерусалиме... в Афон? — на Афоне Мигом очутишься. Горы, моря, города, даже царства, Как у себя на ладони, увидишь ты. Мало того, Можешь на нем ты с молитвою, выше полночной звезды, К праведным, в царство небесное, очи зажмурив, подняться И услыхать, как в раю там поют херувимскую, — или Можешь там встретить несметное множество ярких светил : Кишмя-кишат там миры лучезарные, и, как пылинки, Носятся около них вот такие же точно обители, Как и земля наша, где мы с тобой прозябаем. И все это Видел я, дядя, сам видел». — «Да ты не колдун ли?» — «Нет, не колдун, у меня есть другое, старинное прозвище: Люди меня обзывают поэтом. Слыхал ли ты это Громкое слово: поэт?» — «Не слыхал, милый! сроду не слыхивал. Что ж это значит— поэт?» — «То же почти, что колдун».— «А коли так, ты б, родимый, мне клад указал, где зарыт...» — «Клад у тебя под рукой, только засей свою пашню, Из-под земли сам собой к осени выйдет твой клад». Понял мужик эту притчу и почесал свой затылок: «С этого клада, — сказал он, — дай бог до весны прокормиться... ...Ишь, лошаденка-то — кожа да кости! Крылатая лошадь Тоже, чай, тощая! Ты мне ее покажи, Да уж потом и тово — и выменивай. Кто же те знает; Грамоте я не учен; может статься, и вправду такое Водится чудо заморское». —«Ну, а куда бы, любезный, Ты бы на нем полетел?» — «Да куда полететь? — нешто в город; Али бы к куму махнул. А не то обрубил бы Чертовы крылья анафеме, да и запряг бы в телегу». — «Ну, дядя, вряд ли нам выгодно будет меняться. Ты на Пегасе моем далеко не уедешь, а я С клячей твоей не спашу и одной десятины...» . . . . . . . . . . . . . . . . .