В степи
Полонский Яков Петрович
1
Скучно-бесцветные дни, — сумерки, вместо дневного
Света, застигли меня, здесь, — на степном перепутье;
То ливень лил, то кругом хутора выл мокрый ветер,
Муза, и та, наконец, вместе со мной стала дрогнуть.
Все говорило ей: стой! не залетай высоко!. .
Здесь даже сказки свои перезабыла старуха,
И без осмысленных слов тянется грустный напев.
Вдруг наступила жара: в щели лучи пронизались,
И посветлело в сенях, и заскрипели ворота;
Стал просыхать чернозем, и колея со двора
Через проселок меня в серую степь увела —
В эту широкую степь, где ни куста, ни пригорка.
К вечеру зной посвежел, воздух был мягко-прозрачен;
Вьющийся столб комаров стал провожать меня; где-то
Свистнул — должно быть, сурок, и, как струна басовая,
В сумерках вечера жук мимо ушей прогудел.
Дорого б дал я, чтоб здесь мне навсегда надышаться
Силой земли, тишиной и обаяньем простора,
Чтоб унести далеко, в сердце, в мозгу, в каждом нерве,
Этот целебный фиал — эту росу — этот воздух...
Вспомнил я шум городской, стены и лестницы — гнезда
Зависти и клеветы; вспомнил дома, где интрига
Тонкие сети плетет, сводит людей и разводит
Вечно в подрыв свежих сил, вечно свободе в ущерб!
Вспомнил я... и пожелал (неисправимый мечтатель!)
В этом приволье степном взять на себя труд посильный.
2
В этом приволье степном, взяв на себя труд посильный,
Шел босоногий мужик, клячу свою понукая;
Вытянув шею свою — кляча тянула соху,
Из-под железа сохи черные глыбы валились,
Около свежих борозд свежей ложась бороздой.
«Бог тебе в помощь, земляк!» — вымолвил я и подумал:
Ум мой и руки мои, видно, не в помощь тебе!
Остановился мужик — остановилась и кляча.
Он молча шапку стянул — кляча развесила уши
И, помотав головой, потную морду свою
Стала тянуть к мураве, и, как лохмотья, повисли
Спутанной гривы ее космы до самой земли.
3
«Дядя! — сказал я шутя, — не променяешь ли клячу?
Я за нее тебе дам славную штуку — Пегаса.
Конь — что ни в сказке сказать, ни пером описать —
конь крылатый.
Он приведен к нам из Греции через Европу. Слыхал ли
Ты об Европе хоть что-нибудь?» — «Нет, не слыхал». —
«Ну, так верь мне,
Есть, дядя, эдакий конь...» И мужик с недоверьем
оскалил
Белые зубы. —«Да сам-то видал ли ты?» — «Как
не видать!
Сам я носился на нем выше лесу стоячего, выше
Облака в небе ходячего. Конь удивительный! Только
Надо уметь его сдерживать, разум на то человеку
Дан: а не то ему удержу нет — понесет, что твой вихорь!
В Иерусалим загадал? — в Иерусалиме... в Афон? —
на Афоне
Мигом очутишься. Горы, моря, города, даже царства,
Как у себя на ладони, увидишь ты. Мало того,
Можешь на нем ты с молитвою, выше полночной звезды,
К праведным, в царство небесное, очи зажмурив,
подняться
И услыхать, как в раю там поют херувимскую, — или
Можешь там встретить несметное множество ярких
светил :
Кишмя-кишат там миры лучезарные, и, как пылинки,
Носятся около них вот такие же точно обители,
Как и земля наша, где мы с тобой прозябаем. И все это
Видел я, дядя, сам видел». — «Да ты не колдун ли?» —
«Нет, не колдун, у меня есть другое, старинное
прозвище:
Люди меня обзывают поэтом. Слыхал ли ты это
Громкое слово: поэт?» — «Не слыхал, милый! сроду
не слыхивал.
Что ж это значит— поэт?» — «То же почти, что колдун».—
«А коли так, ты б, родимый, мне клад указал, где
зарыт...» —
«Клад у тебя под рукой, только засей свою пашню,
Из-под земли сам собой к осени выйдет твой клад».
Понял мужик эту притчу и почесал свой затылок:
«С этого клада, — сказал он, — дай бог до весны
прокормиться...
...Ишь, лошаденка-то — кожа да кости! Крылатая
лошадь
Тоже, чай, тощая! Ты мне ее покажи,
Да уж потом и тово — и выменивай. Кто же те знает;
Грамоте я не учен; может статься, и вправду такое
Водится чудо заморское». —«Ну, а куда бы, любезный,
Ты бы на нем полетел?» — «Да куда полететь? — нешто
в город;
Али бы к куму махнул. А не то обрубил бы
Чертовы крылья анафеме, да и запряг бы в телегу». —
«Ну, дядя, вряд ли нам выгодно будет меняться.
Ты на Пегасе моем далеко не уедешь, а я
С клячей твоей не спашу и одной десятины...»
. . . . . . . . . . . . . . . . .