Нет, милые друзья, — пред этой девой стройной Смущаем не был я мечтою беспокойной, Когда — то в очи ей застенчиво взирал, То дерзостный мой взор на грудь ее склонял, Любуясь красотой сей выси благодатной, Прозрачной, трепетной, двухолмной, двураскатной. Роскошный этот вид и гордость на челе Являли мне тогда богиню на земле. Я вас не понимал, — мне чужд был и несроден Ваш чувственный восторг. От дум земных свободен, Я чувство новое в груди своей питал: Поклонник чистых муз — желаньем не сгорал Удава кольцами вкруг милой обвиваться, Когтями ястреба в пух лебедя впиваться — Нет! — Жрец изящного — я мыслил: в этот миг К чему мне звуков дар, гремучий мой язык? О, если бы теперь, сим видом упоенный, Я был сын древности, ваятель вдохновенный! Блеснул бы в этот миг мне Фидия венец, Луч яркий божества во грудь мою проникнул, "Вот перси дивные! — тогда бы я воскликнул. — Подайте мрамор мне! Подайте мне резец!" И с мраморной скалы я б грубый череп скинул, И перси из нее божественные вынул, И жизнью облил их. Казалось бы, оне, Сокрыв огонь страстей в бездонной глубине, На миг оцепенев под искусом желанья, Наполнились волной мятежного дыханья, И, бурный вздох в себе стараясь удержать, Готовы — закипеть, хотят — затрепетать; И всё, что в них влекло б к земному обольщенью, Слегка полузакрыв кудрей волнистых тенью, Богини чистый лик я вывел бы светло И думу строгую ей бросил на чело, Лоб смертный, подходя, вдруг вспыхивал, как пламень, И, дерзкий, мнил обнять богоподобный камень. Но, взоры возведя на светоносный лик, Мгновенно б головой преступною поник, Молитву произнес в ограду от волнений И, бледный, преклонил дрожащие колени.