Я помню приволье широких дубрав,

Я помню край дикий. Там в годы забав,

Невинной беспечности полный,

Я видел — синелась, шумела вода, —

Далёко, далёко, не знаю куда,

Катились всё волны да волны.

 

Я отроком часто на бреге стоял,

Без мысли, но с чувством на влагу взирал,

И всплески мне ноги лобзали.

В дали бесконечной виднелись леса,

Туда мне хотелось, — у них небеса

На самых вершинах лежали.

 

 

С детских лет я полюбил

Пенистую влагу,

Я, играя в ней, растил

Волю и отвагу.

В полдень, с брега ниспустясь,

В резвости свободной

Обнимался я не раз

С нимфою подводной;

Сладко было с ней играть

И, с волною чистой

Встретясь, грудью расшибать

Гребень серебристый.

Было весело потом

Мчаться под водою,

Гордо действуя веслом

Детскою рукою,

И, закинув с челнока

Уду роковую,

Приманить на червяка

Рыбку молодую.

 

 

Как я и боялся и, вместе, любил,

Когда вдруг налеты неведомых сил

Могучую влагу сердили,

И вздутые в бешенстве яром валы

Ровесницы мира — кудрявой скалы

Чело недоступное мыли!

 

Пловец ослабелый рулем не водил —

Пред ним разверзался ряд зыбких могил —

Волна погребальная выла…

При проблесках молний, под гулом громов

Свершалася свадьба озерных духов, —

Так темная чернь говорила.

 

 

Помню — под роскошной мглой

Всё покой вкушало,

Сладкой свежестью ночной

Озеро дышало.

Стройно двигалась ладья,

Средь родного круга

В ней сидела близ меня

Шалостей подруга —

Милый ангел детских лет;

Я смотрел ей в очи, —

С весел брызгал чудный свет

Через дымку ночи;

В ясных, зе́ркальных зыбях

Небо отражалось;

На разнеженных водах

Звездочка качалась;

И к Адели на плечо

Жадно вдруг припал я.

Сердцу стало горячо,

Отчего — не знал я.

Жар лицо мое зажег

И — не смейтесь, люди! —

У ребенка чудный вздох

Вырвался из груди.

 

 

Забуду ль ваш вольный, стремительный бег,

Вы, полные силы и полные нег,

Разгульные, шумные воды?

Забуду ль тот берег, где, дик и суров,

Певал заунывно певец-рыболов

На лоне безлюдной природы?

 

Нет, врезалось, озеро, в память ты мне!

В твоей благодатной, святой тишине,

В твоем бушеванье угрюмом —

Душа научалась кипеть и любить

И ныне летела бы ропот свой слить

С твоим упоительным шумом!