Всё утро в поисках, в пещерах, под землей, В гробницах, в цирках!.. Ну, пусть труд свершают свой Сопутники мои — этрурский антикварий И немец, кропотун в разборе всякой стари! Довольствуюсь я, как славянин прямей, Идеен общею в науке Винкельмана, Какое дело мне до точности годов, До верности имен! Голодный, я готов Хоть к черту отослать Метелла и Траяна… И жар невыносим! Вся выжжена земля! Зеленых ящериц пугливая семья Под листья прячется, шумя плющом руины; Далекий горизонт в серебряной пыли… А! вот под аркою старинною в тени Домишко, слепленный из тростника и глины! Прощайте! Ну, мой конь! вот берег! берег! в путь! Ведь в этой хижине живет какой-нибудь Потомок Ромула, Помпея иль Нерона! Стучусь: «Э-ге! кто там! Signor padron! padrona!..» О Рим, о чудный край! Всё кажется здесь сном! Передо мной стоит, с широкими косами, Хозяйка стройная, с блестящими очами, Со смугло-палевым классическим лицом И южной грацией движений и улыбок… А как роскошный стан изваян! как он гибок!.. Я с жадностью следил, как ставила она Передо мною сыр с фиаскою вина… «Вы замужем?» — «Мой муж уехал в город». — «Долго Пробудет?» — «Дня два, три…» Тут говорил я ей О мнимой святости супружеского долга, Что вообще любить не надобно мужей, А сердцу выбор дать. Она сперва молчала Иль с миной набожной серьезно отвечала: «Так бог велит». Потом, вдруг пальчик свой прижав К устам и глазками на угол указав, Шепнула: «Завтра». Я взглянул на угол темный И вижу: капюшон спустивши, тихо, скромно, Храня смирения и умиленья вид, Молитву набожно свершает иезуит.