«Ты хоть плачь, хоть не плачь — быть по-моему! Я сказал тебе: не послушаю! Молода ещё, рано умничать! «Мой жених-де вот и буян и мот, Он в могилу свёл жену первую…» Ты скажи прямей: мне, мол, батюшка, Полюбился сын Кузьмы-мельника. Так сули ты мне горы золота — Не владеть тобой сыну знахаря. Он добро скопил, — пусть им хвалится, Наживи же он имя честное! Я с сумой пойду, умру с голода, Не отдам себя на посмешище, — Не хочу я быть роднёй знахаря! Колдунов у нас в роду не было. А ты этим-то мне, бесстыдница, За мою хлеб-соль платить вздумала, Женихов своих пересуживать! Да ты знаешь ли власть отцовскую? С пастухом, велю, под венец пойдёшь! Не учи, скажу: так мне хочется!» Захватило дух в груди дочери. Полотна белей лицо сделалось, И, дрожа как лист, с мольбой горькою К старику она в ноги бросилась: «Пожалей меня, милый батюшка! Не сведи меня во гроб заживо! Аль в избе твоей я уж лишняя, У тебя в дому не работница?.. Ты, кормилец мой, сам говаривал! Что не выдашь дочь за немилого. Не губи же ты мою молодость;
Лучше в девках я буду стариться, День и ночь сидеть за работою! Откажи, родной, свахе засланной». — «Хороша твоя речь, разумница;
Только где ты ей научилася? Понимаю я, что ты думаешь: Мой отец, мол, стар, — ему белый гроб, Красной девице своя волюшка…
Али, может быть, тебе не любо, Что отец в почёт по селу пойдёт, Что богатый зять тестю бедному При нужде порой будет помочью?
Так ступай же ты с моего двора, Чтоб ноги твоей в доме не было!» — «Не гони меня, сжалься, батюшка, Ради горьких слёз моей матушки!
Ведь она тебя Богом, при смерти, Умоляла быть мне защитою… Не гони, родной: я ведь кровь твоя!» — «Знаю я твои бабьи присказки!
Что, по мёртвому, что ль, расплакалась? Да хоть встань твоя мать-покойница, Я и ей скажу: «Быть по-моему!» Прокляну, коли не послушаешь!..»
Протекло семь дней: дело сладилось. Отец празднует свадьбу дочери. За столом шумят гости званые; Под хмельком старик пляшет с радости.
Зятем, дочерью выхваляется. Зять сидит в углу, гладит бороду, На плечах его кафтан новенький, Сапоги с гвоздьми, с медной прошвою,
Подпоясан он красным поясом. Молодая с ним сидит об руку; Сарафан на ней с рядом пуговок, Кичка с бисерным подзатыльником, —
Но лицо белей снега чистого: Верно, много слёз красной девицей До венца в семь дней было пролито. Вот окончился деревенский пир.
Проводил старик с двора детище. Только пыль пошла вдоль по улице, Когда зять, надев шляпу на ухо, Во весь дух пустил тройку дружную,
И без умолку под дугой большой Залилися два колокольчика. Замолчало всё в селе к полночи, Не спалось только сыну мельника;
Он сидел и пел на завалине: То души тоска в песне слышалась, То разгул, будто воля гордая На борьбу звала судьбу горькую.
Стал один старик жить хозяином, Молодую взял в дом работницу… Выпал первый снег. Зиму-матушку Деревенский люд встретил весело;
Мужички в извоз отправляются, На гумнах везде молотьба идёт, А старик почти с утра до ночи В кабаке сидит пригорюнившись.
«Что, старинушка, чай, богатый зять Хорошо живёт с твоей дочерью?..» — Под хмельком ему иной вымолвит; Вмиг сожмёт Пахом брови с проседью
И, потупив взор, скажет нехотя: «У себя в дому за женой смотри, А в чужую клеть не заглядывай!» — «За женой-то мне глядеть нечего;
Лучше ты своим зятем радуйся: Вон теперь в грязи он на улице». Минул свадьбе год. Настал праздничек, Разбудил село колокольный звон.
Мужички идут в церковь весело; На крещёный люд смотрит солнышко. В церкви Божией белый гроб стоит, По бокам его два подсвечника;
В головах один, в зипуне худом, Сирота-Пахом думу думает И не сводит глаз с мёртвой дочери…
Вот окончилась служба долгая, Мужички снесли гроб на кладбище; Приняла земля дочь покорную. Обернулся зять к тестю бледному
И сказал, заткнув руки за пояс; «Не пришлось пожить с твоей дочерью! И хлеб-соль была, кажись, вольная, А всё как-то ей нездоровилось…»
А старик стоял над могилою, Опустив в тоске на грудь голову… И когда на гроб земля чёрная С шумом глыбами вдруг посыпалась — Пробежал мороз по костям его И ручьём из глав слёзы брызнули… И не раз с тех пор в ночь бессонную Этот шум ему дома слышался.