Я не того боюсь, что время нас изменит, Что ты полюбишь вновь или простыну я. Боюсь я — дряблый свет сил свежих не оценит, Боюсь — каприз судьбы в лохмотья нас оденет, Не даст прохлады в зной, в мороз не даст огня...
Отдамся ль творчеству в минуты вдохновенья! — К поэзии чутье утратил гордый век: В мишурной роскоши он ищет наслажденья, Гордится пушками—боится разоренья, И первый враг его — есть честный человек.
Наука ль, озарив рассудок мой, понудит Сонливые умы толкать на верный след! — Мой связанный язык, скажи, кого разбудит? Невежество грозит, и долго, долго будет Грозить, со всех сторон загородивши свет.
Вооружу ли я изнеженные руки Пилой и топором, чтоб с бедною толпой Делить поденный труд, — ужели, боже мой! Тебя утешит, в дни томительной разлуки, Мечта, что я вернусь голодный иль больной?
Чудес ли ожидать без веры в тайны неба! Иль верить нам в металл — как в высшее добро? Но биржа голосит: где наше серебро?! Богач клянет долги, работник ищет хлеба, Писатель продает свободное перо.
Покоя ль ожидать! — но там, где наши силы Стремятся на простор и рвутся из пелен, Где правды нет еще, а вымыслы постылы, — Там нет желанного покоя вне могилы, Там даже сон любви — больной, тревожный сон.
Случайность не творит, не мыслит и не любит, А мы — мы все рабы случайности слепой, Она не видит нас и не жалея губит; Но верит ей толпа, и долго, долго будет Ловить ее впотьмах и звать ее судьбой.
Повалит ли меня случайность та слепая? Не знаю, но дай бог, чтоб был я одинок, Чтоб ты не падала, мне руки простирая... Нет — издали заплачь, и — пусть толпа, толкая Друг друга, топчет мой, ненужный ей, венок.