Еще я слышу вопль и рев Лаокоона, В ушах звенит стрела из лука Аполлона, И лучезарный сам, с дрожащей тетивой, Восторгом дышащий, сияет предо мной… Я видел их: в земле отрытые антики, В чертогах дорогих воздвигнутые лики Мифических богов и доблестных людей: Олимпа грозного властителей священных, Весталок девственных, вакханок исступленных, Брадатых риторов и консульских мужей, Толпе вещающих с простертыми руками…
Еще в младенчестве любил блуждать мой взгляд По пыльным мраморам потемкинских палат. Там, в зале царственном, меж пышными столбами, Увитыми кругом сребристыми листами, Как часто я стоял и с думой, и без дум И с строгой красотой дружил свой юный ум. Антики пыльные живыми мне казались, Как будто бы и мысль, и чувство в них скрывались…
Забытые в глуши блистательным двором, Казалось, радостно с высоких пьедесталов Они внимали шум шагов моих вдоль залов, И, властвуя моим младенческим умом, Они роднились с ним, как сказки умной няни, В пластической красе мифических преданий…
Теперь, теперь я здесь, в отчизне светлой их, Где боги меж людей, прияв их образ, жили И взору их свой лик бессмертный обнажили. Как дальний пилигрим среди святынь своих, Средь статуй я стоял… Мне было дико, странно: Как будто музыке безвестной я внимал, Как будто чудный свет вокруг меня сиял, Курился мирры дым и нард благоуханный, И некто дивный был и говорил со мной…
С душой, подавленной восторженной тоской, Глядел в смущенья я на лики вековые, Как скифы дикие, пришедшие с Днепра, Средь блеска пурпура царьградского двора. Пред благолепием маститой Византии, Внимали музыке им чуждой литургии…