И наступила ночь тяжелая, глухая... Виденье было мне! Меня порыв увлёк За кряж каких-то гор... Куда — и сам не зная, Входил я в некий призрачный чертог. Чертог был гульбищем каких-то сил бесплотных, Незримых смертному, — молчание хранил... Над тьмой безвременья, на при́весях бессчётных Блистало множество больших паникадил. Как бы пророчество какое выполняя, Огни бестрепетно пылали, зажжены От света Патмоса, от пламени Синая, Рукой таинственной в чертог принесены!..
Непостижимо как, но те огни слагались Как бы в какие-то живые письмена... Весь мир погиб... Они одни остались, И на кадилах были имена!.. А глубоко внизу, обломки на обломках, Над миром рухнувшим торчали острия, И между них, блестя огнём чешуй в потёмках, Лежала мёртвою библейская змея! А подле голубь белый без движенья Упал пластом, безжалостно измят, И на груди его как бы изображенья Семи великих ран виднелися подряд...
И был поставлен я, не знаю кем, к допросу: «Вот что оставил мир, исчезнув, за собой... Ты воссоздай по этому хаосу, Чем был он мысливший когда-то и живой?» И я затрепетал, испуганный глубоко, Проникнут холодом, боясь скатиться в тьму... «Зачем, скажи мне Дух, в огнях читает око Ряды имён, враждебных по всему? Что общего у них, давным-давно прошедших Пророков и шутов, тех иль других вождей, Людей проклятия, великих сумасшедших И неизвестных мне по именам людей?»
Я услыхал тогда как будто прорицанье: «Блудницу жизни в бездну унесло, Погибло с нею всё! Одно, одно страданье Гореть над бездною осталось, не прошло. В нём сущность мира! альфа и омега! Страданья лишь одну пощаду обрели И пламенно блестят, как светочи ночлега, Над разрушением замученной земли...»
И откровенье было мне другое: Мне ангел смерти близко виден стал, Когда, низвергнув всё, покончив всё земное, Он руки на груди сложил и отдыхал... И он был тоже мёртв! лицо мне видно было; Не мог я не признать в нём чудной красоты, Хоть силою огня местами опалило И покоробило поблекшие черты! И на недвижные по смерти очертанья, На гордый труп с поникшей головой, Сияли светочи пылавшего страданья, Роняя свет окраски кровяной!
Я стал искать ответа на сомненье: «Зачем же, если так, ряды паникадил? Одних имён не тронуло крушенье Всех добрых, всех враждебных сил?» И я услышал, будто из тумана Великий Голос вдруг в сердцах заговорил: «Как! Даже тут вопрос? Так, значит, слишком рано Господь земную мощь в огне испепелил?! Пытливый ум людей, как прежде, в жизни ставит Вопросы страшные о бытии времён... Да кто же, наконец, из двух вас власть? Кто правит? Они ли, смертные, или бессмертный Он?! Бог кончил с опытом, довольно испытаний... Не поросль — семя всё испепелить пора... Он ложь основ признал! Рождала жизнь страданий Одни лишь помеси проклятья и добра! И Он других создаст, а прежних уничтожит Так, чтоб и в имени проказе не пройти В то, что появится, в то, что Он приумножит И в жизни поведёт на новые пути...»
И стали погасать, дымясь, паникадила! Одни вослед другим погасли имена! Тьма непроглядная отвсюду обступила, Непоборимая, безмолвная, одна... И тот же Глас звучал, как бы из некой славы, Суровый, медленный и страшный, как самум: «Иначе на людей не отыскать управы, Иначе не смирить их повреждённый ум...»