Ночью вчера, задремав очень рано, В грезах увидел я Юстиниана. В мантии длинной, обшит соболями, Так говорил он, сверкая очами: «Русь дорогая! Тебя ли я вижу? Что с тобой? Ты не уступишь Парижу! Есть учрежденья в тебе мировые, Рельсы на Невском, суды окружные — Чтоб не отстать от рутины заморской; Есть в тебе даже надзор прокурорской; Точно в других образованных странах, Есть и присяжные... в длинных кафтанах. В судьи ученых тебе и не надо, Судьям в лаптях ты, родимая, рада. Им уж не место в конторе питейной: Судят и рядят весь мир на Литейной. Вечно во всем виноваты дворяне, Это присяжные знают заране, Свистнуть начальника в рожу полезно, Это мужицкому сердцу любезно. «Вот молодец, — говорят они хором, — Стоит ли думать над этаким вздором?» Если ж нельзя похвалить его гласно, «Он сумасшедший», — решат все согласно, Но ненадолго ума он лишился, Треснул — и тотчас опять исцелился! Публика хлопает, — и в наказанье Шлют ее вон... под конец заседанья. Злы у вас судьи, но злей адвокаты: Редко кто чешется, все демократы! Как я любуюсь на все эти секты, Я, написавший когда-то пандекты, Как бы министры мои удивились, Знавшие весь corpus juris civilis, Если б из дальней, родной Византии Ветер занес их на север России! Там, в Византии, сравненный с Минервой, Законодатель считался я первый, — Здесь же остаться мне первым уж трудно: Здесь сочиняет законы Зарудный!» Смолк император при имени этом, Словно ужаленный острым ланцетом, И в подтвержденье великой печали Слезы из глаз его вдруг побежали. Чтоб усыпить его силой целебной, Дал я прочесть ему «Вестник судебный», Сам же прочел об Урусовском деле И, к удивленью, проснулся в постели. Видно, недаром всё это виденье! Было ужасно мое пробужденье: Солнце в глаза уж смеялось мне резко, От мирового лежала повестка, И осторожно, как некие воры, В спальню входили ко мне кредиторы.
14 ноября 1869