Однажды снилось мне, что площадь русской сцены Была полна людей; гудели голоса; Огнями пышными горели окна, стены, И с треском падали ненужные леса. И из-за тех лесов, в сиянии великом, Явилась женщина. С высокого чела Улыбка светлая на зрителей сошла — И площадь дрогнула одним могучим криком. Волненье усмирив движением руки, Промолвила она, склонив к театру взоры: «Учитесь у меня, российские актеры, Я роль свою сыграла мастерски. Принцессою кочующей и бедной, Как многие, явилася я к вам — И так же жизнь моя могла пройти бесследно, Но было и́наче угодно небесам! На шаткие тогда ступени трона Ступила я бестрепетной ногой — И заблистала старая корона Над новою, вам чуждой головой. Зато как высоко взлетел орел двуглавый! Как низко перед ним склонились племена! Какой немеркнущею славой Покрылись ваши знамена! С дворянства моего оковы были сняты; Без пыток загремел святой глагол суда, В столицу Грозного сзывались депутаты, Из недр степей вставали города... Я женщина была — и много я любила... Но совесть шепчет мне, что для любви своей Ни разу я отчизны не забыла И счастьем подданных не жертвовала ей. Когда Тавриды князь, наскучив пылом страсти, Надменно отошел от сердца моего, Не пошатнула я его могучей власти, Гигантских замыслов его. Мой пышный двор блистал на удивленье свету В стране безлюдья и снегов, Но не был он похож на стертую монету, На скопище бесцветное льстецов. От смелых чудаков не отвращая взоров, Умела я ценить, что мудро иль остро, — Зато в дворец мой шли скитальцы, как Дидро, И чудаки, такие как Суворов. Зато и я могла свободно говорить В эпоху диких войн и казней хладнокровных, Что лучше десять оправдать виновных, Чем одного невинного казнить. И не было то слово буквой праздной! Однажды пасквиль мне решилися подать: В нем я была — как женщина, как мать — Поругана со злобой безобразной. Заныла грудь моя от гнева и тоски; Уж мне мерещились допросы, приговоры... Учитесь у меня, российские актеры! Я роль свою сыграла мастерски, — Я пасквиль тот взяла — и написала с краю: «Оставить автора, стыдом его казня. Что здесь — как женщины — касается меня, Я — как царица — презираю!» Да, управлять подчас бывало нелегко! Но всюду — дома ли, в Варшаве, в Византии — Я помнила лишь выгоды России — И знамя то держала высоко. Хоть не у вас я свет увидела впервые, Вам громко за меня твердят мои дела: Я больше русская была, Чем многие цари, по крови вам родные! Но время шло, печальные следы Вокруг себя невольно оставляя... Качалася на мне корона золотая, И ржавели в руках державные бразды... Когда случится вам, питомцы Мельпомены, Творенье гения со славой разыграть, И вами созданные сцены Заставят зрителя смеяться иль рыдать, Тогда — скажите ради Бога — Ужель вам не простят правдивые сердца Неловкость выхода, неровности конца И даже скуку эпилога?»
Тут гул по площади пошел со всех сторон, Гремели небеса, людскому хору вторя, — И был сначала я, как будто ревом моря, Народным воплем оглушен. Потом все голоса слилися воедино, И ясно слышал я из говора того: «Живи, живи, Екатерина, В бессмертной памяти народа твоего!»
1871