Шутка в виде поэмы ПЕСНЬ 1 Не сверчка нахала, что скрипит у печек, Я пою: герой мой — полевой кузнечик! Росту небольшого, но продолговатый; На спине носил он фрак зеленоватый; Тонконогий, тощий и широколобый... Был он сущий гений—дар имел особый: Музыкантом слыл он между насекомых И концерты слушать приглашал знакомых. Под роскошной жатвой жил он в поле чистом, Оглашая воздух бесконечным свистом Своего оркестра. Ветреное племя Скакунов забыло, что в полях в то время Музыки и вкуса был он представитель. Все, что нынче летом деревенский житель Слышит за окошком, лежа на кровати Или на балкон свой выходя в халате, — Этот свист трескучий, этот звон безбрежный, Разлитой повсюду, и сухой, и нежный, — Если только в этом сумрачном концерте Есть живая нега и восторг, поверьте — Это всё былые, вечные созданья Моего героя, или — подражанья.
Бедненький кузнечик! позабыт твой гений! Но ты век свой прожил не без приключений. Помню, ты недаром слыл идеалистом: Сядешь ты бывало в свете серебристом Месяца, под полог ночи, на соломке, Ветром сокрушенной. (Даром, что не ломки Гибкие колосья, все же в ниве шаткой Много их подломит этот ветер гадкий.) Сядешь ты бывало и во славу ночи На своей скрипице пилишь что есть мочи. И тебя дразнили пискуны пустые, Комары-злодеи, трубачи степные, И в тебя влюблялись божии коровки, И мутила зависть многие головки, С тем же, музыкальным то есть, направленьем, С тою же охотой, да не с тем уменьем. И грозилась мошка с помощью науки Умертвить тобою созданные звуки, И тяжеловесный жук неоднократно Уверял, что уши смачивать приятно На твоих концертах, а не то де уши, Как трава, завянут от ужасной суши. В частной жизни также к добреньким коровкам, К мушкам и козявкам часто в пренеловком Был ты положеньи: слушал их признанья, Робко избегая тайного свиданья. Но ничто, однакож, не поколебало Твоего покоя; никакое жало Твоему таланту не казалось вредным: В музыкальном мире был ты всепобедным. Ты вполне блажен был! — но пришла невзгода...
Слушайте! Однажды, в половине года, В самый жар, быть может, в самые Петровки, В дни, когда на рынках потные торговки Продают малину, вишенья, клубнику И, маша платками, часто не без крику, С мухами заводят из-за ягод ссоры; В дни, когда из праха созидают горы Муравьи и роют скрытые туннели Под корнями дуба иль смолистой ели; Бабочка, танцуя, празднует свободу; А пчела, с клубочком золотого меду, Покидая липу, вся в пыли цветочной, Так и льнет к жасмину белизны молочной; Шмель, бичуя воздух, знойный и душистый, И кружась над морем нивы золотистой, Пропадает в блеске солнца, как пылинка; В дни, когда для мошки каждая былинка Получает соки, сладость и значенье, И она вкушает те же наслажденья, — Стало быть, в Петровки, около полудня, Мой герой, кузнечик, понаевшись студня, То есть за обедом начинив желудок, Вышел насладиться видом незабудок И, вдыхая запах алого горошка, Лег, прищуря глазки, — и мечтал немножко. Много пролетало мимо насекомых, Ос, шмелей сердитых — трубачей знакомых, С разными вестями. Ни к кому с вопросом Он не обратился. Все, что перед носом У него вертелось, ползало, жужжало, Было чуждо сердцу — и не занимало... Моему герою, верно бы, вздремнулось, Как и вам, читатель, если б не взгрустнулось.
Вдруг над ним порхнуло чудное виденье, Бабочка — такая, что — мое почтенье! Белизны жемчужной крылышки с каемкой, Глазки — изумруды, носик нежный, тонкий, Бархатец на шейке, бантик на затылке. Увидал кузнечик — затряслись в нем жилки. Бабочка все ниже и так близко вьется, Что невольно сердце у артиста бьется. Бабочка — не знаю, видела ль бедняжку Или не видала,—только кушать кашку Села — и, конечно, ничего не съела. «Ах!—она сказала, — если б я умела Так же петь отлично, как один известный Всем артист-кузнечик! — Если бы небесный Голос я имела, — как бы я запела! О, как я бездарна! о, как я...» — «Напрасно...» Перебил кузнечик. (Он влюбился страстно В милую болтунью.) Бабочка украдкой На него взглянула: «Ах, какой он гадкий!» — Думает... Однакож улыбнулась мило, Подняла свой носик и проговорила: «Отчего ж напрасно?!» — «Отчего!?» — Смешался Мой артист, однако рекомендовался. «Очень, очень рада! — молвила кокетка (Бабочки бывают без кокетства редко).— Очень, очень рада! Звуки вашей скрипки Часто долетают даже к нам под Липки». Покраснел кузнечик, начал завираться, Умоляя гостью чаще с ним видаться. Бабочка вспорхнула и, не давши слова Прилететь вторично, прилетела снова И заговорила: «Даже в свете знают, Что большой вы гений, — все вас изучают... Только я к вам с просьбой: сделайте такую Божескую милость — напишите злую, Злую эпиграмму на мою соседку, Бабочку кокетку, что недавно в сетку К мальчикам попалась и с крылом помятым Ночью воротилась к братцам глуповатым. Эти братцы также пребольшие фаты, И воображают, что они богаты! К эпиграмме можно сочинить любую Музыку — такую, самую смешную».
Упорхнула гостья — а кузнечик бедный Так был озадачен, что немой и бледный Шел он, глядя в землю (так, видал я, в воду Сунувшись, мальчишки ищут в речке броду), Шел, повеся нос свой, чуть переступая Длинными ногами и соображая: Тьфу! Да как же это? — разве эпиграммы Можно класть на ноты? Ах, как глупы дамы! Шел он, шел, и бредил: то ему казалось, Что она хитрила и над ним смеялась, То воображал он, что Сильфида эта Захотела только испытать поэта И ему такую задала задачу, Что хоть плачь!
«Однакож, что ж я время трачу! — Думает кузнечик. — Разве не сумею Я в смешном и жалком отразить идею». И с таким решеньем за работу смело Принялся он: мигом закипело дело — И слова и звуки. Хоть и не бывал он В обществе Жорж-Занда — вот что написал он: «К мальчику под сетку бабочка попалась — Краски полиняли, крылышко помялось. Если враг лукавый расставляет сети, Кто в них попадает? — попадают дети. Боже! отчего же за поступок детский Их казнит так страшно суд великосветский?» Кончено!— И начал сочинять он ноты; И устал он, бедный, от такой работы. Но любовь всесильна! Оставалось скликать Прочих музыкантов — и начать пиликать.
И народу куча собралась на пробу; Даже жук навозный, начинив утробу Всякой дрянью, смуглый, толстый и рогатый, Уши от простуды затыкая ватой, За толпой туда же пробрался сторонкой, — Ничего не понял, но заметил тонкий Хвост у музыканта и бочком поплелся Рассказать соседям, что-де он сошелся С молодым маэстро, что-де он невзрачен, Что его фигурой был он озадачен... Черная козявка, та, что бьет баклуши И весь день вертится, навострила уши; Божия коровка всех перепугала: От восторга ныла — ныла и упала В обморок... Спасибо, муравей, с шнуровкой Под жилетом модным — малый очень ловкий — Дал ей спирт понюхать в маленьком флаконе. Он встречал коровку у N. N. в салоне, Где он появлялся, насурмивши бровки, И, быть может, рад был услужить коровке. Много было шуму: музыку хвалили, Музыку бранили, спорили, судили. — Бабочки ночные, в сереньких бурнусах, В белых пелеринках и в гранатных бусах, Просто побледнели от негодованья, Раскусивши новой песни содержанье. Но в тот день герой мой так уж был рассеян, Что и не заметил, кем он был осмеян. ПЕСНЬ 2 Эос поднимала алыми перстами Темные покровы ночи — и местами В небе загорались огненные пятна. Жизнь, полупроснувшись, слабо и невнятно Бормотала в роще, бормотала в поле. Поцелуй сливался с ропотом неволи Всюду, где лишь только брачные оковы Гименея были ржавы и не новы. Поцелуй был звонче, ропот был нежнее — Там, где эти цепи были поновее. Лишь один герой мой этой сладкой муки Не вкушал и, верно, умер бы со скуки... Рано он проснулся — но не до зевоты Было музыканту: нужно было ноты На листочках розы написать как можно Лучше, тоньше, чище. — Тихо, осторожно Перышком водил он... Сочинил виньетку, Где изобразил он миртовую ветку — Миртовую ветку, а над ней с крылами Огненное сердце, с надписью стихами: «Я неуловима; но не унывайте! Обожгитесь прежде, а потом поймайте!» Даровитый малый был артист мой — мило Сочинил он эти два стиха; в них было Столько такта, столько нежности игривой, Что в наш век холодный и самолюбивый Ни один кузнечик не найдет в них смысла И, быть может, даже улыбнется кисло. Для кого ж на этих розовых листочках Мой герой всю душу в линиях и точках Выражает, сердцем страстно пламенея? — Для тебя, Сильфида, праздничная фея, Цветников роскошных милая жилица! Но откликнись, где ты? где твоя светлица? Спишь ли ты? Быть может, всякие обновки Бог-Морфей готовит для твоей головки. Для Морфея нет ведь никаких таможен. Для твоей головки всякий сон возможен — Глупая головка!
Солнце поднимает Из-за сосен шар свой. Сильно припекает Жатву. Сладко пахнет в воздухе гречихой. По ржаному полю утренничек тихий, Ветерок, гуляя, росу отрясает, Быть дождю иль вёдру — по росе гадает И шуршит соломой, словно беспокоясь, И ему колосья кланяются в пояс. А лопух, высоко поднимая шишку С веником, из листьев сделал точно крышку, Так расположил их, что под их навесом В жар всегда прохладно молодым повесам. В сей харчевне много всяких насекомых; Но, на это время, никого знакомых. Вот сидит кузнечик, но не наш кузнечик, А другой, — и курит, точно человечек. С нашим музыкантом он одной породы — И скрипач, быть может, но не любит моды: Лапками на шею повязал тряпицу, В зубы взял сигару, да и корчит птицу. Клопика заставить заплатить за водку, Напоить козявку, осмеять коровку, Муху одурачить, паука спровадить, И при всем при этом с целым миром ладить Был он мастерище. — Страстно обожал он Нашего артиста; редко покидал он Друга, даже пьяный; перед целым светом Защищал — и часто наделял советом, Ибо, хоть и редко брал он книги в руки, Знал он «Твердо», «Слово» и не верил в «Буки». Под лопух в харчевню рано он забился, Потому что утром не шутя бранился. Больно было другу — больно и досадно, Глядя на артиста, видеть, как нескладно Он проводит время, вечно задыхаясь От бесплодной страсти и ни в чем не каясь.
Но пора вернуться к нашему герою! Тот, кто болен сердцем, болен головою, Так всегда бывает: тот не жди успеха, Чье больное сердце голове помеха. Бабочка гуляла — и кузнечик тоже (Так и мы гуляли, бывши помоложе!); Наконец, гуляя, встретились — и, ножки Подогнув, кузнечик ей кивнул. — С дорожки Бабочка, виляя, села на цветочек. Он прыг-прыг — и рядом сел на бугорочек. «Ах! — она сказала. — Я не ожидала! Я вас за другого приняла сначала! Вашу эпиграмму нам вчера достали: Вы мою соседку мило оправдали. На нее за это все напали вдвое... (Насекомых племя — племя очень злое!) Впрочем, ваши мысли так всегда игривы, Так всегда глубоки, так красноречивы И так звуки сладки — точно земляника». Лестное сравненье — было очень дико; Но его артист мой даже не заметил — И уж я не знаю, что он ей ответил.
«Ба! — его Сильфида громко перебила, — Вы мне написали ноты?! Ах, как это мило! Очень благодарна! очень благодарна!» И она при этом тонко и коварно Улыбнулась; глазки стали веселее, Или — кто поймет их? — стали просто злее. Помолчав немного, бабочка вздохнула И сказала: «Поздно я вчера заснула... У моей кузины я была на бале... То-то б вы влюбились, если б увидали! Впрочем, извините! — я вас утомила Болтовней. Прощайте!» И она сложила Крылышки (так точно бабушкины внучки, Гостю приседая, складывают ручки), И по-над дорожкой, тихо ковыляя, Словно листик ветром сорванный, мелькая Белизною крыльев, понеслась Сильфида...
Скоро мой кузнечик потерял из вида Полевую фею, подскакнул, вцепился В усики ржаного колоса — и злился, Что проклятый ветер колос нагибает, Нагибая колос, видеть вдаль мешает... В этом положеньи шмель его увидел И нескромным словом прыгуна обидел. Бедненький кузнечик тут же спохватился, Растопырил фалды и в траву свалился. ПЕСНЬ 3 На глазах с повязкой, стало быть слепая, Едет где попало, день и ночь зевая, Глупая Фортуна. Ею прихоть правит. На одних наедет — колесом раздавит, На других наткнется — вдруг начнет бросаться Золотом, чтоб только поскорей умчаться, Да забрызгать липкой грязью пешехода, Да загнать в объятья красоты урода, Или так, без пользы и не для примера, Сдернуть мимоездом маску с лицемера. Рыская по свету, этот идол света Не имеет сердца. — Прихотница эта Никого не любит; и когда бросает Деньги, звезды, ленты — денег не считает; Звезд сама не носит, лент не покупает; И когда счастливо влюбит двух несчастных, Их лица не видя, из речей их страстных Верно заключает, что влюбиться значит: И себя дурачить и других дурачить. Так сама Фортуна, на глазах с повязкой, Счастье в этом мире почитает сказкой. Для такой богини целый мир — пустыня! И не то, чтоб эта странная богиня К нашему герою благосклонна стала: Только улыбнулась и в него попала Чем-то благовонным, проезжая мимо.
Здесь, поставив точку, мне необходимо Вам сказать, что жертва тайного страданья, Мой герой, кузнечик, получил посланье, Спрыснутое амброй. Бабочка писала: «Приходите: жду вас!» — Счастия немало В себе заключало это выраженье — «Приходите: жду вас!» Это приглашенье Принял мой кузнечик с той надеждой темной, При которой искра кажется огромной Огненной звездою. Друг его, гуляка, Принимал все к сердцу — много врал. Однако, Если только слушать мы его захочем, Говорил такие речи между прочим: «Ты, брат, рассуждаешь глупо и постыдно! Буду правду резать: где же это видно, Чтоб сверчок...» — «Кузнечик», — перебил кузнечик. «Чтоб сверчок...» — «Кузнечик», — перебил кузнечик. «Ну хоть и кузнечик! — ну, положим даже, Ты сверчка немного чище и поглаже И немножко больше чувствуешь свободы — Все ж ты, братец, с нею не одной породы. Знаю я всех этих бабочек, бабошек! Жить они не могут без цветных ветошек; За женой бабошкой где ж тебе упрыгать? Где ж тебе повсюду вслед за нею шмыгать? В свете, где нередко всех умней — невежда, На талант — плохая, братец мой, надежда». —
«Слава — вот надежда». — «Экой, брат, ты, право! Рассуди же здраво и пойми, что слава У людей бывает; а у насекомых Что такое слава? — болтовня знакомых. Мы не лавры носим — носим побрякушки, То есть наша слава просто — финтифлюшки, Как сказал когда-то автор водевильный Публике, пуская пузыречек мыльный».
Тут гуляка, видно утомившись спором, Оглядел артиста мутно-строгим взором; Выпил рюмку водки, пискнул, углубился В созерцанье почвы и — угомонился. Ну, и слава богу! Не до возражений Было музыканту. Как упрямый гений, Он с хлыстом, наместо беспокойной скрипки, По меже зеленой поскакал под Липки.
Липки — это было нечто вроде парка: В середине — прудик, а при въезде — арка Из ветвей — такая, что была, бесспорно, Чудом совершенства; так была просторна, Что, вообразите, насекомых двести В ряд могло бы въехать. Вы меня повесьте, Если вру! Строитель, я и не скрываю, Был — сама природа; только я не знаю, Кто ей за работу заплатил; а впрочем, Здесь мы о природе вовсе не хлопочем... Так, чтоб журналисты нас не заклевали, Признаюсь, что в доме бабочек едва ли Описать возможно лестницу под желтым Ковриком из моху, кое-где протертым; Пасмурные сени, где с утра лакеи Без сапог быть могут, но не без ливреи; Залу, где гнилушки, точно сталактиты, Облепив карнизы, зеленью повиты. Мой один знакомый, архитектор русский, Видел в этой зале черепок этрусский; И, я живо помню, хвастал не краснея, Как ему в той зале вдруг пришла идея Украшать со вкусом барские покои, Покрывая белой плесенью обои. Впрочем, дом Сильфиды, если только строго Придираться к стилю, смахивал немного На дупло.
Кузнечик так был очарован, Или так был сердцем наэлектризован, Что дрожал и таял — молча ждал Сильфиды, Подходил к окошку и глядел на виды. А Сильфида с кем-то по саду порхала, С милыми гостями весело болтала. Гости эти были черви разных кличек И в траве лежали в виде заковычек. Чернокожий клопик, верно сын швейцарский, Или внучек няни, крестничек боярский, Доложил Сильфиде, что какой-то длинный Господин изволит ждать ее в гостиной.
Приглашен герой мой; ему отвечали На поклон улыбкой и пробормотали: «Очень, очень рады!» Дамы оглядели Всю его фигуру и едва сумели Удержать свой хохот — только покосились На мужчин; но черви не пошевелились, Ибо ум их кто-то так ужасно сузил, Что для них довольно бантик или узел Галстуха заметить, чтоб на остальное Не глядеть, и в гордом пребывать покое. Поприще артиста к разным столкновеньям Приучает душу; но к обыкновеньям Милых насекомых высшего разряда Не привык герой мой. Вдалеке от сада, Беден, худ и бледен, с головы до пяток На себе носил он поля отпечаток, Поля, где лишь тучи подают свой голос, Колосится жатва и серпа ждет колос. Знаю, о кузнечик! как ты был отменно Бабочкою принят. Ты себя надменно Вел, как будто целый век торчал ты в свете, С юных лет гуляя в собственной карете. Но, скажи, в тот вечер, что с тобою сталось, И каким безвестным чувством сердце сжалось, И какие думы охватили жарко Гениальный лоб твой, в час, когда из парка Ты обратно в поле мчался через кочки? Отвечать ли? .. или — мы поставим точки . . . . . . . . . . . . . . . . . (Будто бы цензура выклевала строчки). Но, злодей-кузнечик, что же ты ни слова Не сказал гуляке в ночь, когда другого Не имел ты друга, с кем бы поделиться Снами, от которых часто плохо спится? Ненавистник света, бабочек крылатых, Гладеньких коровок и червей лохматых, Он — едва вошел ты — вопросил сердито: «Что, брат, был ли ужин? накормили сыто, Или и понюхать не дали съестного? Что, брат, как делишки? Все ли там здорово И благополучно? Ты чему смеешься? Эх-ма, ничего ты, братец, не дождешься». — «Спи», — сказал кузнечик. «Сплю», — сказал гуляка И, взодравши кверху ноги из-под фрака, Захрапел. ПЕСНЬ 4 Уходя, день ясный плакал за горою И, роняя слезы, жаркою зарею Из-за темной рощи обхватил край нивы. Дню вослед глядела ночь — и переливы Света отражались и дрожа блуждали По ее ланитам. Тихо начинали Выходить светила, месяца предтечи, Перед божьим троном зажигая свечи. Далеко стемнело море жатвы зыбкой. Грустная береза обнялася с липкой. Призатихла роща. Только дуб шушукал, Только где-то дятел крепким носом тукал, Только где-то струйки смутно лепетали, Только роковые страсти не дремали, Только насекомых мир неугомонный Голосил немолчно в тишине бессонной. Стрекотали мухи; комары трубили; На своих скрипицах весело пилили, Лихо зная ноты, стало быть без свечек, Те, которых хором управлял кузнечик.
Впереди оркестра на своей скрипице Громче всех пилил он в честь своей царицы. Выходила замуж бабочки кузина, И жених был славный с хоботком детина; По уму, конечно, не был из проворных, Но происходил он от червей отборных. По словам невесты, он лишь был несносен Тем, что без разбора запах старых сосен Сравнивал с весенним запахом фиалок, Уважал шиповник и боялся галок. Но какое дело нам до этих вздоров.
Бал великолепный! Звуки льются с хоров; Шпанских мух десятки в золотых ливреях Курят ароматы в сумрачных аллеях. Светляки, подобно шкаликам и плошкам, Вспыхивая, блещут вдоль по всем дорожкам. Копошатся гости. В месячном сиянье Бабочки порхают в бальном одеянье. Стрекоза, сцепившись с стрекозой, несется. Пестрый вихорь вальса шелестит и вьется. Жужелицы ходят около буфета; Ползают козявки... И большого света Жесткие особы — божии коровки Собрались друг другу показать обновки. Молча, подбираясь к двум зеленым мухам, Два жучка каких-то выступают брюхом На коротких ножках. Муравей, с шнуровкой Под жилетом модным, с желтенькой коровкой Важно и небрежно, приседая, пляшет. Резвая Сильфида крылышками машет; Глазки, носик, ножки, платьица узоры — Все в ней поневоле привлекает взоры. Мой артист кузнечик и душой пылает, И очей не сводит, и как черт играет. По ее же просьбе, сердцем неизменный, Сочинил он этот танец вдохновенный, Танец, под который скачут и поныне Стаи насекомых на любой куртине Вашего же сада, если, о читатель! Сад иль хоть садишко дал тебе создатель.
Но и насекомых бал не обошелся Без скандала: в парке, говорят, нашелся Злой паук, который, с веточки на ветку Протянувши нити, невидимку-сетку Сделал так канальски-ловко и искусно, Что тайком, быть может, и покушал вкусно. Говорят — вдобавок шлепнулась коровка, И у ней от страха лопнула шнуровка. Сам артист заметил, как его Сильфиду Паучок какой-то, пренаивный с виду, За крыло задевши чем-то вроде петли, Притянуть старался, и глядел уж — нет ли Где такого места в этом чудном саде, Чтоб минут хоть десять провести в прохладе, В тишине, в уюте, дальше от волненья... Но артист ревнивый понял ухищренье, Подскочил и порвал роковые нити. Паучок надулся; а комар: «Смотрите, — Пропищал артисту, — как вы замарались, Точно в неприличном месте обретались!» Покраснел кузнечик: видит — паутина К рукаву прилипла. «Экая скотина!» — Проворчал и вытер. Бабочка ни слова Не сказала, только выбрала другого В танцах кавалера: кавалер крылатый Был ее соседки братец глуповатый.
«Правда ли, — спросил он, — слух идет из нивы, Будто бы в маэстро страстно влюблены вы? Будто бы кузнечик говорил, что хочет Он на вас жениться — и о том хлопочет?» — «Что вы говорите? — молвила Сильфида, — Мой жених — кузнечик! Какова обида! Кто такие в свете распускает слухи? Или эту глупость выдумали мухи!» — «Нет, совсем не мухи-с! Кто-то из оркестра Говорил, что будто слышал от маэстро».
Фея над собою сделала усилье, Чтоб не рассердиться, — и, встряхнувши крылья, Бросила холодный взгляд на музыканта, А когда кричали в честь его таланта: «Браво! фора! фора!»—делала гримаски, Или улыбалась, опуская глазки.
Бал под темным небом длился до рассвета. Бабочка устала. — Вдруг за рощей где-то Соловей защелкал. Ей тогда сказали (Можно ли без лести обойтись на бале!), Ей сказали: «Фея! прекратите танец, Слышите ли пенье? — это иностранец, Соловей пролетный, вздумал серенаду Вам давать». И точно, по всему-то саду Рассыпались звуки, страстно замирая В бесконечных трелях. Бабочка, внимая Соловью, мечтала. В это время сзади Подошел кузнечик. «Фея! Бога ради!.. Что вы так печальны? ..» — «Ах! — она сказала, Вы мне помешали... Я воображала, Что таланты наших не всегда приличных Скакунов достойны тех певцов столичных, Имена которых славны за границей. Боги! отчего я рождена не птицей! Будь я птицей... Впрочем, если захочу я Соловья послушать, завтра ж полечу я...» —
«О!» — сказал кузнечик... «Жалкий музыкантик! Прошептала Фея, пощипавши бантик На своем корсаже, — разве я не знаю...» — «О, — сказал кузнечик, — я не понимаю, Что вы говорите. Соловьи опасны, И к тому ж, положим, песни их прекрасны — Все же не в народном духе». Засмеялась Бальная царица — и, как тень, умчалась.
Бедненький кузнечик тут же нос повесил И один остался, бледен и невесел. Вот упала слезка на листочек влажный, С ветерком промчался чей-то вздох протяжный, Словно колокольчик звякнул в отдаленье... Ничего герой мой не слыхал: презренье Было слишком явно... И глядел он мутно В темный лес, откуда, сладко раздражая Благовонный воздух и не умолкая, Соловьиных песен раздавались трели, И шептал он: «Боги, боги! неужели? Что ж это такое? Отчего же это? .. Или для поэта миновало лето? — Пойте, пойте, птицы!» Но сердца больные Врачевать не могут песни не родные. ПЕСНЬ 5 Плачь, родная Муза! Затяни ты песню: Не о том, как «ходит молодец на Пресню», Не о том, как «пряха пряла — не ленилась», Не о том, как «Волга матушка катилась», — Спой нам песню так, чтоб туча разразилась Над широкой нивой, чтоб дождем шумящим Пробежала сила по листам дрожащим, Чтоб червей, враждебных зелени и лету Ненавистных, падких к завязи и цвету, Смыло, разнесло бы по крутым оврагам! Туча дождевая, будь ты нашим благом! Поднимая ветер, оборви ты сети Паука с крестами, что гордится в свете Тем, что иссушил он множество народу, Из души и сердца высосав свободу! Бабочкам грозою опали ты крылья, Чтоб хоть их за это снова полюбил я! —
Так стонал кузнечик под наитьем бурной И мятежной думы. А над ним лазурный Василек качался, наливался колос И, жужжа, знакомый проносился голос: «Слышишь ли ты грома дальние раскаты? Погляди на тучки, что без крыл крылаты, Мрачны без печали, без улыбки ясны, Как гроза могучи, как туман бесстрастны!» Проносился голос, но в душе артиста Раздавалось что-то вроде злого свиста. Оскорбленный светом, огорченный балом, Не на шутку мрачным стал он либералом.
В этом месте надо, в виде объясненья, Маленькое к Липкам сделать отступленье. Бабочка, герою изменив, сначала За его нескромность уколоть желала; А потом — головка, видно, закружилась — И она не в шутку в соловья влюбилась. Иностранец этот в мире насекомых, Говорят, был дерзок и клевал знакомых. Отомстить любовью этой чудной птице, Приковать к победной своей колеснице, Песни и посланья сочинять заставить И, быть может, в свете тем себя прославить: Вот что замышляла ветреная фея. К нашему ж герою, просто, не краснея И не церемонясь, клопика послала И «блоходарю вас» ему написала. Эта «блоходарность», вместо «благодарность», Пуще огорчила моего героя. А гуляка страшно хохотал и, строя Разные гримасы, говорил, что блохи Более полезны, чем пустые вздохи.
Может быть, артист наш, раз отдавшись снова Музам, позабыл бы, как любовь сурово Обошлась с ним, то есть: позабыл бы эту Ветреную фею; к будущему лету Сочинил бы кучу гимнов и сонетов, Был бы снова счастлив счастием поэтов, Сел бы на соломку, чтоб во славу ночи На своей скрипице пилить что есть мочи; Но, к его несчастью, вдруг распространилась Весть, что будто что-то с бабочкой случилось: Говорили, будто бабочка бежала, Бабочка погибла, бабочка пропала. Прямо шли из парка эти злые слухи, Стало быть не врали комары и мухи: Была вероятность! Долго этим слухам Мой артист не верил. Вдруг, как бы обухом Кто-нибудь героя съездил прямо в ухо. Он поверил разом в достоверность слуха; Только что успел он всех предать проклятью, Получил пакетик с маленькой печатью. Вот письмо: «Вы были к нам неравнодушны — Если правда, будьте хоть любви послушны: Поищите нашу милую Сильфиду И ее не дайте соловью в обиду. Кто вам это пишет, сами угадайте. Если ж будут вести, в Липки передайте». Прочитав такое странное посланье, Он в припадке страсти и негодованья Начал просто хныкать... хныкал, долго хныкал! (Эдакое горе он себе накликал!) Приближался вечер. — К счастию, гуляка Был в харчевне, клюкнул и, краснее рака, Постучался к другу. Он расставил ноги, Увидавши слезы и следы тревоги На лице артиста. «Ба! Какие страсти! Выпей, братец, клюкни! — будешь нашей масти! — Возгласил гуляка. — Плюнь ты на Сильфиду — И тебя не дам я никому в обиду». — «Бедная Сильфида, что с ней? — не без писку Отвечал кузнечик, — на! прочти записку».— «Ничего не вижу!» — пробурчал гуляка, Ибо он недаром был краснее рака. Тут ему кузнечик рассказал, в чем дело, И они решились в путь пуститься смело. Мой герой готов был с соловьем хоть драться, А гуляка вышел просто поразмяться. ПЕСНЬ 6 Вечер был ненастный. Квакали лягушки; Под налетом ветра зыбкие верхушки Жатвы колыхались, словно волны; капал Тихий дождь — и где-то перепел вавакал; Паучки свернулись; пораскисли мушки; Комары притихли. Около опушки Леса наш кузнечик шел сам-друг с гулякой. «Слушай-ка, приятель! надо бы на всякой Случай запастись нам фонарем», — шагая, Говорил гуляка. Но, не возражая На совет, кузнечик приостановился: С ветром из тумана к нему доносился Звук ему знакомый: два степных артиста На дрянных скрипицах хрипло и нечисто Выводили нотки... беспрестанно эти Нотки обрывались. «Ты имей в предмете, — Продолжал гуляка, — что впотьмах наткнуться Можно на лягушку, или кувыркнуться. Гей! — он свистнул. — Кто там? —и, под подорожник Заглянувши, крикнул: — Ну-ка, ты, пирожник, Выходи!» И вышел таракашек, смуглый, Как медовый пряник, и, как булка, круглый. «Что вам надо?» — «Где тут к светляку дорога?» — «Дальше, барин, дальше! поправей немного, Там, под божьей травкой, две еловых шишки, Там спросите.. . Жаль, вот, спят мои мальчишки». — «Э! — сказал гуляка, — мы идем не свищем, А к еловым шишкам сами путь отыщем». — «Дали бы на водку, я пошел бы с вами». — «Не ходи, любезный!» — шевеля усами, Возразил гуляка. «Больно ночь муруга!» — «Ну, не ври, любезный!»
И пошли два друга К двум еловым шишкам. Стук-стук! — «Отворяй-ка Двери!» — «Кто там?» — «Леший!» — «Кто там?» — «Вылезай-ка!» И светляк с разбитым фонарем пустился В лес казать дорогу. Клялся и божился, Что совсем не знает, где там обитает Соловей, что нужно, если кто желает Знать его фатеру, допросить у Розы. «Я, — сказал гуляка, — у такой занозы Спрашивать не стану: и глупа ужасно, И молчит, как рыба, и небезопасна». — «Ну, так хоть улитку допросите». — «Враки! Ты совсем не знаешь, где зимуют раки. Надо втихомолку пробираться влево, К муравьиным кучам, дальше от посева». Вдруг гуляки голос превратился в шепот: В темноте раздался чей-то резвый топот, В куст через дорогу проскакала мышка. У гуляки тотчас началась одышка: Он маленько струсил. Впрочем, от испуга Скоро он очнулся, догоняя друга.
Ветер унимался, и луна в сквозные Своды темной рощи словно золотые Струны протянула. Мшистые коренья Просияли, словно дожидаясь пенья. И, о чудо! в дебрях вдруг раздался голос Соловья — и дрогнул мой артист, и волос Дыбом на макушке стал от ощущенья Страха и тревоги, гнева и смятенья.
«Вот он! вот!» — шепнул он, притаив дыханье. «Что это за пенье? Просто рокотанье, — Тут ему заметил друг его гуляка, — Все в одних руладах, все в одних...» — «Однако, — Возразил герой мой, — не бранись напрасно! Плут едва ли может петь так сладкогласно».
«Что вы тут? Зачем вы?» — харю выставляя Из норы, спросила их оса лесная. «Эх, оса голубка! что ты смотришь волком: Мы не лиходеи, — отвечай нам толком: Вышли мы на поиск...» И кузнечик смело Выглянувшей харе объяснил, в чем дело. «Нешто я не знаю, как она вертелась, — Запищала харя, — пофиньтить хотелось... Этому никак уж третий день, как минул... Соловей-то клюнул, да потом и кинул. Ползала бедняжка, ползала немало; Если в муравейник сдуру не попала, Где-нибудь у наших червяков спросите... Я ж оса — и только, — ну и не взыщите!» — С этим словом, как-то скорчась, опустилась Харя эта в норку и в подвале скрылась. «Так бы вот и съездил я по этой харе, — Проворчал гуляка, — если б был в ударе». Но артист-кузнечик горестным рассказом Так был отуманен, что, казалось, разум Потерял... И долго сладостные трели Соловья так смутно для него звенели, Как звенит порою в час ночной метели, Глухо замирая, колокольчик дальный В глубине пустыни снежной и печальной. ПЕСНЬ 7 Долго, до полночи прыгуны блуждали, Наконец на свежий след они напали. Светлячок вертелся подле них недаром, И Диана, тучку золотым пожаром Охватив, недаром отклоняла ветки И кой-где чертила яркие отметки; Для моих героев бледный луч богини Путеводным светом был среди пустыни. Там, неподалёку спеющей брусники, Под корнями красной полевой гвоздики, Одиноким трупом бабочка лежала: Ножки протянула, крылья распластала И, казалось, лежа небесам молилась, Вся окоченела, но не изменилась: Тот же сохранился очерк милый, нежный, Тою же сияли белизною снежной Матовые крылья. Черная косынка На груди раскрылась. Крупная слезинка, Как алмаз, блестела около ресницы, И как бархат были темные косицы. Мертвая казалась сонной; но чернела Маленькая ранка... Молча возле тела Постоял кузнечик, сердцем надрываясь. Молча с огонечком к трупу наклоняясь, Светлячок, как будто сильно пораженный Небывалым чудом, жмурился, как сонный. У гуляки тоже хмель прошел. Сурово Он глядел, и то, что видел, было ново Для него. Он понял, что была б тут шутка Вовсе неприлична. Даже как-то жутко Становилось сердцу вечного гуляки, Даже покривилась рожа забияки, Потому что был он добрая скотинка. Видя, как у мертвой на лице слезинка Неподвижно светлой капелькой стояла, Он шептал: «Бабошка!—Ты отпировала! Так и мы у смерти дни свои воруем; Попадемся с кражей — да и отпируем!» Впрочем, мой гуляка был такого сорту, Что свое унынье вмиг отправил к черту И, толкнув артиста, молвил: «Ну, конечно, Жаль, да ведь нельзя же горевать нам вечно! Сделаем носилки, и ее прилично Отнесем под Липки. Все пойдет отлично. Только ты напрасно, брат, не надрывайся, Сил не трать и плакать после постарайся». Сделали носилки, положили тело, Подняли и долго поступью несмелой Шли они по травкам, шли они по кочкам. Впереди, мелькая ярким огонечком, Шел светляк — и сотни разных насекомых, Нашему артисту вовсе незнакомых, Шумно просыпались в перелеске темном. «А! ба! кто там? что там?» — слышалося в сонном Царстве. Вдруг во мраке жалкий писк раздался: Муравей какой-то под ноги попался Нашему гуляке — он его и тиснул. Вслед за этим визгом — в роще кто-то свистнул. Комары, проснувшись и поднявшись роем, Затрубили в трубы, точно перед боем, Но слетевшись кучей и увидев тело, Взяли тоном ниже (поняли, в чем дело... ) И, трубя плачевно, в расстояньи дальном Огласили воздух маршем погребальным. К светляку другие светляки пристали: Свечи их то гасли, то опять мелькали. С жалобным жужжаньем поднимались мухи И, жужжа, друг другу поверяли слухи. Бабочка — Сильфиды прежняя подруга — Высунула носик, бледная с испуга, И потом, спустившись по листочкам, села На холодный камень и — оцепенела. Предрассветный ветер, невидимкой вея, Думал, что воскреснет молодая фея: Шевелил у мертвой легкими крылами, И дышал в лицо ей влажными устами, И потом далеким проносился стоном, И по всем тропинкам отдавался звоном, Чашечки лиловых цветиков качая. И роса, как слезы, холодно сверкая, Медленно стекала с усиков цветущей Повилики, робко по стволам ползущей; И благоухали тысячи растений; И сквозь дым деревья в виде привидений Головой кивали. — Тихо раздвигая Облака, вставала зорька золотая, — И когда все стало ясно от улыбки Пламенной богини, принесли под Липки Мертвую Сильфиду — там ее сложили, Вырыли могилу и похоронили. И когда над этой новою могилой Думал злую думу мой артист унылый, В жарких искрах солнца за лесной куртиной Звучно раздавался рокот соловьиный.