(Посв. памяти А. Ф. Гильфердинга)¹
1 В расписных санях, ковром покрытых, Нараспашку, в бурке боевой, Казимир, круль польский, мчится в Краков С молодой, веселою женой.
К ночи он домой спешит с охоты; Позвонки бренчат на хомутах; Впереди, на всем скаку, не видно, Кто трубит, вздымая снежный прах;
Позади в санях несется свита... Ясный месяц выглянул едва... Из саней торчат собачьи морды, Свесилась оленья голова...
Казимир на пир спешит с охоты; В новом замке ждут его давно Воеводы, шляхта, краковянки, Музыка, и танцы, и вино.
Но не в духе круль: насупил брови, На морозе дышит горячо. Королева с ласкою склонилась На его могучее плечо.
«Что с тобою, государь мой?! друг мой? У тебя такой сердитый вид... Или ты охотой недоволен? Или мною? — на меня сердит?..»
«Хороши мы! — молвил он с досадой. — Хороши мы! Голодает край, Хлопы мрут, — а мы и не слыхали, Что у нас в краю неурожай!..
Погляди-ка, едет ли за нами Тот гусляр, что встретили мы там... Пусть-ка он споет магнатам нашим То, что спьяна пел он лесникам...»
Мчатся кони, резче раздается Звук рогов и топот, — и встает Над заснувшим Краковом зубчатой Башни тень, с огнями у ворот.
2 В замке светят фонари и лампы; Музыка и пир идет горой. Казимир сидит в полукафтанье, Подпирает бороду рукой.
Борода вперед выходит клином, Волосы подстрижены в кружок. Перед ним с вином стоит на блюде В золотой оправе турий рог;
Позади — в чешуйчатых кольчугах Стражников колеблющийся строй; Над его бровями дума бродит, Точно тень от тучи грозовой.
Утомилась пляской королева, Дышит зноем молодая грудь, Пышут щеки, светится улыбка: «Государь мой, веселее будь!..
Гусляра вели позвать, покуда Гости не успели задремать». И к гостям идет она, и гости — Гусляра,—кричат, — скорей позвать!
3 Стихли трубы, бубны и цимбалы; И, венгерским жажду утоля, Чинно сели под столбами залы Воеводы, гости короля.
А у ног хозяйки-королевы, Не на табуретах и скамьях, На ступеньках трона сели панны С розовой усмешкой на устах.
Ждут, — и вот на праздник королевский Сквозь толпу идет, как на базар, В серой свитке, в обуви ремянной, Из народа вызванный гусляр.
От него надворной веет стужей, Искры снега тают в волосах, И как тень лежит румянец сизый На его обветренных щеках.
Низко перед царственной четою Преклонясь косматой головой, На ремнях повиснувшие гусли Поддержал он левою рукой,
Правую подобострастно к сердцу Он прижал, отдав поклон гостям. «Начинай!» — и дрогнувшие пальцы Звонко пробежали по струнам.
Подмигнул король своей супруге, Гости брови подняли: гусляр Затянул про славные походы На соседей, немцев и татар...
Не успел он кончить этой песни — Крики «Vivat!» огласили зал; Только круль махнул рукой, нахмурясь: Дескать, песни эти я слыхал!
«Пой другую!» — и, потупив очи, Прославлять стал молодой певец Молодость и чары королевы И любовь — щедрот ее венец.
Не успел он кончить этой песни — Крики «Vivat!» огласили зал; Только круль сердито сдвинул брови: Дескать, песни эти я слыхал!
«Каждый шляхтич, — молвил он, — поет их На ухо возлюбленной своей; Спой мне песню ту, что пел ты в хате Лесника, — та будет поновей...
Да не бойся!» — Но гусляр, как будто К пытке присужденный, побледнел.. И, как пленник, дико озираясь, Заунывным голосом запел:
«Ох, вы хлопы, ой, вы божьи люди! Не враги трубят в победный рог, По пустым полям шагает голод И кого ни встретит — валит с ног.
Продает за пуд муки корову, Продает последнего конька. Ой, не плачь, родная, по ребенке! Грудь твоя давно без молока.
Ой, не плачь ты, хлопец, по девчине! По весне авось помрешь и ты. .. Уж растут, должно быть к урожаю, На кладбищах новые кресты...
Уж на хлеб, должно быть к урожаю, Цены, что ни день, растут, растут. Только паны потирают руки — Выгодно свой хлебец продают».
Не успел он кончить этой песни: «Правда ли?!» — вдруг вскрикнул Казимир И привстал, и в гневе, весь багровый, Озирает онемевший пир.
Поднялись, дрожат, бледнеют гости. «Что же вы не славите певца?! Божья правда шла с ним из народа И дошла до нашего лица...
Завтра же, в подрыв корысти вашей, Я мои амбары отопру... Вы... лжецы! глядите, я, король ваш, Кланяюсь, за правду, гусляру. ..»
И, певцу поклон отвесив, вышел Казимир, — и пир его притих... «Хлопский круль!» — в сенях бормочут паны. .. «Хлопский круль!» —лепечут жены их.
Онемел гусляр, поник, не слышит Ни угроз, ни ропота кругом... Гнев Великого велик был, страшен — И отраден, как в засуху гром! ¹ Стихотворение «Казимир Великий» было задумано мною в 1871 году. Покойный А. Ф. Гильфердинг просил меня написать его для второго литературного вечера в пользу Славянского комитета.— Тема для стихов была выбрана самим Гильфердингом, им же были присланы мне и материалы, — выписки из Польского летописца Длугоша, с следующею в конце припискою: «Раздача хлеба в пору голода у летописца рассказана без всякой связи с другими фактами из жизни Казимира, потому тут у вас carte blanche...» — Стихи были набросаны, когда я узнал, что литературный вечер с живыми картинами в пользу Славянского комитета не состоялся и отложен на неопределенное время. — Затем умер и наш многоуважаемый ученый А. Ф. Гильфердинг, самоотверженно собирая легенды и песни того народа, изучению которого, в связи со всеми ему соплеменными народами, с любовью посвящал он всю свою жизнь.