Разутый капуцин, веревкой опоясан, В истертом рубище, с обритой головой, Пред раболепною народною толпой, Восторженный, держал евангельское слово. Он слезы проливал, полн рвения святого, Рвал клочья бороды, одежду раздирал, В нагую грудь себя нещадно ударяя. Народ, поверженный во прах пред ним, рыдал, Проклятьям и слезам молитвенно внимая. Колено преклонил и я между толпой, Но строгой истины оракул громовой Не потрясал души моей. Иные думы Тревожили мой дух суровый и угрюмый. Провиденно мой взор в сердца людей проник. Там плакал и стонал, как мальчик, ростовщик, Там, бледен, слезы лил разбойник закоснелый; Блудница дряхлая, узрев могилы сень, Молилась о грехах душою оробелой. Но ты, дитя мое, ты, чистая как день, Как первые цветы весны благоуханной, Что плачешь ты? о чем? Беды ль тебя нежданной Томит предчувствие? Иль, с страстию в борьбе, Ты хочешь выплакать мятежных чувств избыток? Иль дух твой напугал теперь раскрытый свиток Пороков и злодейств, и мысль страшна тебе, Что, может, и в твоей начертано судьбе Пройти чрез тот же путь и у могильной сени Слезами смыть клеймо таких же заблуждений?