«Хлеба и зрелищ!»
Кипел народом цирк. Дрожащие рабы В арене с ужасом плачевной ждут борьбы. А тигр меж тем ревел, и прыгал барс игривой, Голодный лев рычал, железо клетки грыз, И кровью, как огнем, глаза его зажглись. Отворено: взревел, взмахнув хвостом и гривой, На жертву кинулся… Народ рукоплескал… В толпе, окутанный льняною, грубой тогой, С нахмуренным челом седой старик стоял, И лик его сиял, торжественный и строгой. С угрюмой радостью, казалось, он взирал, Спокоен, холоден, на страшные забавы, Как кровожадный тигр добычу раздирал И злился в клетке барс, почуя дух кровавый. Близ старца юноша, смущенный шумом игр, Воскликнул: «Проклят будь, о Рим, о лютый тигр! О, проклят будь народ без чувства, без любови, Ты, рукоплещущий, как зверь, при виде крови!» — «Кто ты?» — спросил старик. «Афинянин! Привык Рукоплескать одним я стройным лиры звукам, Одним жрецам искусств, не воплям и не мукам…» — «Ребенок, ты не прав», — ответствовал старик. — «Злодейство хладное душе невыносимо!» — «А я благодарю богов-пенатов Рима». — «Чему же ты так рад?» — «Я рад тому, что есть Еще в сердцах толпы свободы голос — честь: Бросаются рабы у нас на растерзанье — Рабам смерть рабская! Собачья смерть рабам! Что толку в жизни их — привыкнувших к цепям? Достойны их они, достойны поруганья!»