Сидя в тени виноградника, жадно порою читаю Вести с далекого Севера — поприща жизни разумной… Шумно за Альпами движутся в страшной борьбе поколенья: Ломятся с треском подмостки старинной громады, и смело Мысль обрывает кулисы с плачевного зрелища правды. Здесь же всё тихо: до сени спокойно-великого Рима Громы борьбы их лишь эхом глухим из-за Альп долетают; Точно из верной обители смотришь, как молнии стрелы Тучи чертят, вековые леса зажигают, Крест золотой с колокольни ударом сорвут и разгонят В страхе людей, как пугливое стадо овец изумленных… Так бы хотелось туда! Тоже смело бы, кажется, бросил Огненный стих с сокрушительным словом!.. Поникнешь в раздумье Вдруг головой: выпадает из рук роковая газета… Но как припомнишь подробности в целом торжественной драмы, Жалких Ахиллов журнального мира и мелких Улиссов; Вспомнишь корысть их, как двигатель — впрочем, великого дела, — Точно как сон отряхнув, поглядишь на тебя, моя Нина, Как ты, ревнуя меня не к газете, а к Нанне-соседке, Сядешь напротив меня, сохраняя серьезную мину, Губки надув, и нарочно не смотришь мне в очи… Мгновенно Всё позабудешь: и грязь, и величье общественной драмы, Бросишься мигом тебя целовать. Ты противишься, с сердцем, Чуть не сквозь слез, уклоняя уста от моих поцелуев, и после Легкой борьбы добровольно уступишь, и долгим лобзаньем Я заглушаю в устах у тебя и укоры, и брань.