ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Это было в Средние века. На высотах Умбрии лесистой, Где смолою пахнет воздух чистый, И в затишье сонном городка Только ласточки поют в карнизе Вековых бойниц, поросших мхом, — Бернадоне Пьетро жил в Ассизи. Торговал он шелком и сукном. У него был сын. Веселый, нежный, В темной лавке старого купца Мальчик рос, мечтательный, небрежный К деньгам, счетам строгого отца. Он не мог понять его заботы О товарах, ценах и в тоске Всё следил, как Пьетро сводит счеты С важным видом мелом на доске. Скучно! Он глядит из-за прилавка, Улыбаясь, в глубину небес... Поскорей бы за город и в лес, На поля, где зеленеет травка!.. Иногда про сына своего Думал Пьетро, хитрый, скопидомный: «Мой Франческо — мальчик добрый, скромный, Но купца не выйдет из него: Слишком нежен, слишком ручки белы. Всё б ему наряды и духи, Всё б ему романы да новеллы И стихи, проклятые стихи! Ох, уж эти мне поэты — манят Грезы славы. Признавался сам, Что однажды, глупой рифмой занят, Он едва не продал господам Из Кремоны мне в убыток полку Лучших свитков голубого шелку. Надо меры строгие принять!» И на сына Пьетро негодует. А меж тем его, как прежде, мать, Потихоньку от отца, балует. Мальчик вырос; деньгам не узнал Он цены: чтоб только видеть вечно Радостные лица, он бросал Золото пригоршнями беспечно. Он любил веселье, жизнь, людей И родную зелень сосен, воду, Пиршеств шумную свободу. За столом, когда в кругу гостей Он смеялся и шутил, бывало — В шутках что-то детское звучало И такое милое, что всех Побеждал невольно этот смех.
II
По лугам росистым, полным мира, Шли друзья однажды утром с пира. Вдруг они Франциска у Креста В брошенной часовне увидали, Бледного, поникшего в печали. Он у ног распятого Христа Горько плакал. В праздничной одежде В дни веселья, роскоши и нег Никогда таким он не был прежде: Перед ними — новый человек. «Что с тобой, о чем ты плачешь?» — «Братья, Плачу я о Господе моем!.. Бедный!.. Посмотрите на Распятье, Он страдает!.. Слез моих о Нем Не стыжусь пред целым миром, всюду О Христе я громко плакать буду!..» И, обняв подножие Креста, Он припал к нему еще любовней: В это утро, в брошенной часовне Понял он страдания Христа.
III
Собиралось в лавке у Франциска Много знатных рыцарей и дам. Шляпу сняв, он кланялся им низко: «Есть обновки, заходите к нам!» И встречал их ласково у двери. Подражая ловкому купцу, Он развертывал куски материй, Говорил: «Вот это вам к лицу!» Своему усердью сам не верил, Думал об итогах барыша, Торговался, ткань аршином мерил, И волною мягкою шурша, Падал желтый шелк под блеском солнца. Дамы деньги вынули. В луче Заиграло золото червонца. У одной был сокол на плече. Пахло тонкими духами. Метки Их остроты, легок разговор; И ласкаются у ног сеньор С острой мордой белые левретки. Но Франциск на улицу взглянул: Там, под знойным солнцем, у порога Робко нищий руку протянул И сказал: «Подайте, ради Бога!» — «Бог подаст», — рукой он сделал знак. Но как только отошел бедняк, Сердце сжалось от стыда и боли. «Что я сделал!» — бледный, он умолк, И не в силах притворятся доле, Он за полцены им отдал шелк. И потом он днем и ночью видел Бедняка молящий, кроткий взор И скорбел, и золото с тех пор Он еще сильней возненавидел.
IV
Для отца он сделать всё готов: Взял из лавки сукон разноцветных И товар навьючил на ослов. Мимо бедных сел, долин приветных, Сосен, виноградников и скал Он ослов на ярмарку погнал. Смотрит важно, говорит он с весом, На базар торопится купец И тюки, как опытный делец, Разложил на рынке под навесом. Он в делах выказывает жар, Сердится и спорит. Весь товар Продан выгодно. Но от заботы Он всю ночь в гостинице не спал. В голове — итоги, цифры, счеты... Утром возвращается домой; Он ушел бы в лес дышать прохладой И смотреть, как блещет мох росой. Но в лесу ограбить могут: надо Торопиться, — в страхе и тоске Щупает он деньги в кошельке... Он бы лег в траву под эти клены, Чтоб над ним был листьев свод зеленый, Только страшно деньги потерять, И едва лишь вспомнил их — опять Всё померкло... Нищие толпою За вожатаем идут. У них Лица неподвижны, словно тьмою Взор подернут. Он узнал слепых И смутился, и скорбел душою, — Совести почувствовал упрек: «Нет ли медных денег?» В кошелек Руку опустил, червонец вынул, Думал спрятать вновь — и нищим кинул. Вот второй и третий, и дождем Сыплются монеты золотые. Он кидает с радостным лицом. Спор и драку подняли слепые. Отдал всё Франциск, и у него Вместе с деньгами с души усталой Словно бремя тяжкое спадало, И в улыбке доброй — торжество. Едет дальше: каждая былинка, Небо, птицы, резвый мотылек, И смолы янтарная слезинка На сосне, и трепетный цветок — Полны радости великой, снова Встретили Франциска, как родного. Он с доверьем смотрит в небеса, Господу поет хвалу простую. И долины, горы и леса Повторяют песнь его святую.
V
«Где червонцы? Где мои товары?.. Нищим роздал, нищим сто монет!.. Так не сын же ты мне больше, нет! Будь ты проклят!..» Бернадоне старый Палку в ярости схватил: «Ты вор, Изверг, роду нашему позор!» Истощив угрозы и упреки, Подал в суд отец его жестокий. Но Франциск, когда его зовут К городским старейшинам на суд, Отвечает, кроткий и спокойный: «Я пред Богом — грешник недостойный... Вы простите мне, но признаю Одного я в мире Судию. Над людьми поставлен Он от века, И во всем я дам Ему ответ: Человек не судит человека, Между мной и Богом судей нет!»
VI
И его к епископу призвали. Долго с жаром говорил отец И не мог утешиться в печали О своих червонцах. Наконец Он умолк; тогда Франциск смиренный, Перстень сняв, пред стариком кладет: «Это матери подарок. Вот — Долг мой отдан: камень драгоценный Стоит больше денег, взятых мной!» Так Франциск, исполненный надежды, Обручился с бедностью святой: Снял с себя он обувь и одежды, Положил на землю пред отцом И воскликнул с радостным лицом: «Всё земное, всё, что я имею, — Даже ризу прежнюю мою Я отцу земному отдаю. Больше здесь ничем я не владею! Одного хочу любить Христа, Одному хочу служить я Богу: Я избрал тернистую дорогу, — И теперь душа моя чиста, И мечты мои свободней ветра! Я могу воскликнуть наконец: Не отец мой — Бернадоне Пьетро, А Господь — Небесный мой Отец! Будьте же свидетелями, братья, Я хочу быть бедным, и таким, Как родился — слабым и нагим, Кинуться Спасителю в объятья!»
VII
У него ни палки, ни мешка. Опоясанный веревкой, нищий, Он в одежде грубой мужика Просит именем Христовым пищи По глухим селеньям, городам, По большим дорогам и полям Ходит, проповедуя народу: «Вы найдете в бедности свободу: Прежде ваших просьб Создатель сам Знает, братья, всё, что нужно вам. Для чего ж печетесь вы без меры Об едином хлебе, маловеры? Вы не лучше ль лилий полевых? А меж тем не ткут они, не сеют, Но цари одеться не умеют, Как одета каждая из них. В Божьем мире — людям места много. Что ж вы спорите — "мое", "твое"? Не тому учил Спаситель: всё, Что прекрасно, нам дано от Бога. Не одна ли общая земля, Как один небесный свод над нами? Для чего ж вы делите межами Господа цветущие поля? Кто же в тени путнику откажет, На чужую ниву не прикажет Падать росам, кто про золотой Солнца луч дерзнет сказать: "он мой"? У тебя Создатель твой на лозах Наливные гроздья позлатил, У тебя Он в благодатных грозах Твой поникший колос напоил, Он скорбит о бедном и богатом, Воздает за зло тебе добром, Отчего ж и ты не хочешь с братом Поделиться хлебом и вином? О, помиримся, окончим битву, Пусть навеки общим будет всё, И сольем сердца в одну молитву: "Да приидет царствие Твое!"»
VIII
Жил Сильвестр в горах, на дикой круче, Словно зверь, в расщелине скалы. Вкруг него ходили только тучи, Да летали с клекотом орлы. На полу пергаментные книги, Бич железный, цепи и вериги. Вдоль стены уступ гранитных скал По ночам подушку заменял. Не согнувшись, встать нельзя, так низко В тесной келье... В бездне, глубоко, Лишь поток гремит, — и далеко Всё земное, только небо близко.
IX
И Франциск мечтает: «Не уйти ли От людей, от шумных городов, От тревоги, суеты и пыли В свежесть и безмолвие лесов? Там, в горах, где не было доныне И следа людского, — в тишине Жить и умереть наедине С Господом лицом к лицу в пустыне». Говорил Сильвестр Франциску: «Плоть, Плоть проклятую смири цепями И бичом железным, и постами, Чтоб простил грехи твои Господь. У тебя, мой сын, в уме лишь радость, Песенки веселенькие, смех?.. Словно пчелки на цветы — на грех Мы летим и пьем мирскую сладость!.. Смехом люди бесов лишь зовут. И, внимая радостному кличу, Дьяволы на грешника бегут, Как борзые в поле на добычу... А потом, когда умрет он — в ад Крючьями да вилами влачат Господом отринутую душу, И коптят, и жарят над огнем, Как на святках мы свиную тушу На железном вертеле печем: Вельзевул углей обложит грудой, Уксусом и желчью обольет, И на стол он лакомое блюдо Самодержцу ада подает. Люцифер на троне лучезарен За роскошной трапезой сидит И, отведав грешника, кричит Повару сердито: «Недожарен!» Бесы вновь в огонь его влекут И, крутя на вертеле, пекут. Прежде радость ты любил земную, Прежде песни пел ты на пирах, Подожди ж — у дьявола в когтях Запоешь ты песенку другую!» И умолк отшельник. Замирал На устах его зловещий хохот, В тишине пустыни отвечал Лишь потока дальний вечный грохот...
X
От него Франциск в раздумье шел: Он жалел монаха всей душою. Темный свежий бор и ясный дол Манят к счастью, миру и покою. Понимал он всё, о чем в листве Радостные птицы щебетали, Понимал, о чем в сырой траве Мошки в солнечном луче жужжали, Всё, что ключ шептал на ложе мха; Сердце чисто, дух его свободен, Нет! не верит он во власть греха, В смерть, и в ад, и в вечный гнев Господень. Ликованья больше в Небесах Об едином грешнике спасенном, Чем о многих праведных мужах. Только в сердце, злобой омраченном — Скорбь и ужас, только лица злых Полны грустных дум в молчанье строгом, А в душе у добрых и простых — Радость бесконечная пред Богом!
XI
Папа Иннокентий утвердил Орден нищих братьев. Мало верил Он во всё, чему Франциск учил. Но умом расчетливым измерил Выгоду возможную для пап: «Пусть, — он думал, — мысль невыполнима, Жить нельзя без денег, но для Рима Во Франциске будет верный раб!..» Проповедовать по всей вселенной Миноритам папа разрешил. Десять лет с тех пор Франциск, смиренный, Нищий, по Италии ходил. И когда родные Апеннины Скрылись за далекий горизонт, Обошел Испанию, Пьемонт, Францию, Савойские долины. Тот, кто видел раз его, не мог Позабыть: идут к нему крестьяне, Женщины, сеньоры, горожане И разбойники с больших дорог. Все они в одно сливались братство И в одну великую семью, Покидали родину свою, Дом, детей и славу, и богатство.
XII
Было раз великое собранье Нищих братьев. Сотнями пришли Воины Христа на совещанье, Босоногие, со всей земли. В Умбрии, в благословенном крае, Собрались толпы учеников На равнине у Сполето, в мае, Меж зеленых сосен и цветов. Там, в полях, не гнезда птиц небесных, Это — кельи иноков святых, Это — кущи из ветвей древесных И зеленых листьев молодых. Всё кругом объято тишиною, — Только гул божественных псалмов Издали сливается порою С пеньем птиц и шелестом дубров. Там, под кровлей из ветвей душистых, Пахнет влажной зеленью в тени, Там в молитвах и беседах чистых Протекают сладостные дни. Ни о чем не споря, не жалея, На земле свободны лишь они — Меж царей и меж рабов — одни, Ничего земного не имея. И в волненье весь окрестный край, К ним народ собрался отовсюду, Хвалят Бога и дивятся чуду, Говорят: «Сошел на землю рай». Там, в полях, за трапезой в смиренье Гордые бароны и князья Служат нищим. Люди на мгновенье Во Христе — единая семья. В небе солнце греет и сияет, — На земле Блаженный, прост и тих, Ходит, смотрит на детей своих, Любит всех и всех благословляет.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Он скорбел и думал: «Льется кровь Вот уж третий век за гроб Господень. Брат на брата восстает, любовь Угасает, и раздор бесплоден. Неужель не кончится вовек Брань народов, стоны жертв и крики, Не поймет безумный человек, Что война — пред Богом грех великий?..» Он садится на корабль, спешит В лагерь крестоносцев, к Дамиетте, И мечтает, сердцем прост, как дети, Что людей словами убедит Кончить брань. А в лагере солдаты И вожди веселием объяты: Оттого у добрых христиан — Праздник, что вчера, во славу Бога И Святой Пречистой Девы, — много Перебили пленных мусульман. Со словами мира и молитвой Он идет к неверным в грозный стан. Меж двумя войсками перед битвой По дороге встретился отряд Сарацин, и в плен святой был взят. За шпиона приняли, схватили, Безоружного, связав, избили, К полководцу привели в шатер. Пред вождем, доверчивый, спокойный, Он, подняв свой детски ясный взор, Говорил, что надо кончить войны, Что у всех народов Бог один. Этой речью, доброй и простою, Тронут был суровый Меледин. Он поник в раздумье головою И сказал: «Кто б ни был ты, монах, — Я тебя обидеть не позволю: Мудрость Господа — в твоих речах. С миром отпущу тебя на волю! Всё, что хочешь, у меня возьми... Ты гяур иль нет, но меж людьми Больше всех ты истинного Бога Сердцем чтишь!» Франциск не уходил. Он владыку робко вопросил, И мольба во взоре и тревога: «Кончит ли султан войну?» В ответ Грозный вождь с улыбкой молвил: «Нет». Но в подарок, пожалев о госте, Предложил он из казны своей Много золота, слоновой кости И парчи, и дорогих камней. На сокровища не бросив взгляда, Нищий отвернулся и молчал, Головой лишь грустно покачал И шепнул: «Мне ничего не надо». Но готовы слезы из очей Хлынуть, губы у него дрожали, Как порой у маленьких детей От обиды жгучей и печали... Он в последний раз с мольбой взглянул И тихонько вышел от султана... Трубный звук и топот, гром и гул, Уж готовы к битве оба стана. «Бог и Магомет Его пророк!» — Мусульмане с верой восклицали, И с такой же верой: «С нами Бог!» — Паладины грозно отвечали. В жизни первый раз он одинок Меж людьми. И, скорбный и безмолвный, Он уходит на морской песок, Где шумят в пустыне только волны. Пал на землю, волю дав слезам, Поднял взор к далеким небесам: «Господи, они не понимают!» — Шепчет, жгучей жалостью объят; Но ему лишь волны отвечают, Только волны синие шумят...
II
Возвратясь из Африки далекой К берегам Италии родной, Шел Франциск в печали одинокой Меж скалами горною тропой. Там, в лазури утренней сияя, Ярче снега, — посреди камней Обнаженных, ворковала стая Белокрылых нежных голубей. И сказал он, подойдя к подножью Этих гор, раздумием объят: «Если люди слушать не хотят, Пусть же внемлют птицы слову Божью!» И меж них он радостный стоял: Всех животных в простоте сердечной, Как детей одной природы вечной, Братьями и сестрами он звал. «Сестры-птицы, мир да будет с вами!» — Так он начал проповедь, и вдруг Всё затихло. На земле рядами, Слушая, сидят они вокруг. «Сестры птицы, громкими хвалами Вы должны с любовью без конца Каждый день благодарить Творца, — Потому что радостно живете, Не сбирая с житницы плодов, Вы в полях не сеете, не жнете, А Господь под зеленью дубров Вас укрыл, заботится о пище, Он вам дал прекраснейший удел — Светлый чистый воздух как жилище, Перьями, как ризою, одел! Вот за что весь день, лишь луч денницы Заблестит сквозь утреннюю мглу — И до звезд вечерних, — пойте, птицы, Пойте Богу вечную хвалу!» Он умолк, — и голуби ликуют И, к нему головки протянув, Крыльями трепещут и воркуют, Смотрят в очи, открывая клюв. И один в лазури необъятной С этой стаей белых голубей Он меж ними ходит, благодатный, Как отец — среди своих детей. Ризою касается смиренной Их головок ласковых. Потом, Отпуская Божьих птиц, Блаженный Осенил с любовью их крестом. И взвилась ликующая стая, И следил он с радостным лицом Долго, долго, как она, блистая, Словно белый снег, под солнцем тая, Исчезала в небе голубом.
III
Так Франциск ни от кого на свете С гордостью не отвращал лица: Божьи твари — все равны, как дети Одного Небесного Отца. И они к нему приходят сами, К людям позабыв вражду свою. Сердцем чист, он в дружбе со зверями Жил, как первый человек в раю.
IV
Раз в пещере в зимний холод, поздно Ночью с молодым учеником, В Риво-Торто, над стремниной грозной Он сидел за тлеющим огнем. Всё мертво. Над пеленою снежной Только звезды бледные дрожат. Отрока спросил учитель нежный: «Отчего ты грустен, милый брат?» — «О прости мне, отче! я горюю О семье. Я вспомнил мать родную, Братьев, маленьких сестер моих. Скучно мне, душа болит о них...» И Франциск с улыбкой состраданья, Не сказав ни слова, но спеша, Вышел поскорей из шалаша, Стал лепить из снега изваянья. Кончив, с торжествующим лицом, Он, смеясь, их обошел кругом И воскликнул: «Где же ты, Руфино? Братец, люди снежные!.. Взгляни Как блестят над белою равниной, Как тебя приветствуют они!» И Руфино вышел, грусти полный; Искрятся при свете звезд ночных Изваянья, бледны и безмолвны; И Франциск указывал на них: «Вот — отец твой, мать, вот — сестры, братья... Что ж ты медлишь? Подойди скорей! Видишь, как им холодно, согрей, Поцелуй их, заключи в объятья! Но, когда к груди прижмешь — в тепле Изваянья снежные растают, И умрут они, как умирают Все, кого мы любим на земле. Не помогут ласки и лобзанья! И уйдут, уйдут они от нас, Исчезая каждый день и час, Словно снег от теплого дыханья!»
V
Сорок дней был пост в монастыре. По обету братья не вкушали Ни плодов, ни рыбы. На заре Встал Франциск. Еще монахи спали. Рядом с ним был в келье брат больной: Долгими постами изнуренный, Жаждою томясь, во сне порой Он шептал, видением смущенный: «Если б мог я жажду утолить, Под зеленой, свежей тенью сада, От янтарных гроздий винограда, Соком переполненных, вкусить!..» Бред его подслушав, к изголовью Подошел Франциск: «Проснись, мой брат». И заботливей, чем мать, с любовью Он ведет его тихонько в сад, Прямо к спелым гроздьям винограда. Но больной поднять не смеет взгляда: Ягоды под розовым лучом, Налитые соком золотистым, Под листом широким и росистым Светятся прозрачным янтарем. И Блаженный первым к ним склонился, Немощь плоти с братом разделил, Вместе с ним он от плода вкусил, Чтоб монах нарушить не стыдился Свой обет. «Не бойся прогневить Господа, — сказал Франциск, — чтоб душу Брата от страданий облегчить, Тысячи обетов я нарушу! На себя беру твой грех. Готов Дать ответ во всем: я знаю, Боже, Милосердье — для Тебя дороже Всех молитв, обрядов и постов!»
VI
От служенья в мрачном, душном храме В сад порой Блаженный уходил. Там, под голубыми небесами, Целый день с улыбкой он следил, Как из сердца розы темно-алой, Из тюльпанов огненных пчела Сладкий, ароматный сок пила И как солнце в ульях озаряло Восковые грани нежных сот, Где струился теплый, светлый мед. В их строенье мудрости так много, Что Франциск у пчелок золотых, Умных маленьких сестер своих, Познавать учился благость Бога. И когда в стыдливой красоте Лилии порой пред ним блистали, Дольние цветы напоминали О Цветке Небесном, о Христе — Этой бледной, сладостной Лилее, Выросшей в долинах Галилеи И цветущей ныне в небесах. Тот Цветок наполнил, умирая, Мир таким благоуханьем рая, Что проснулись мертвые в гробах. Так вселенная душе святого Кажется в гармонии своей Символом Единого, Благого, Вечного, таящегося в ней. И зовет, зовет он всю природу, Бездны, горы, тучи, небеса, Землю, воздух и огонь, и воду — Слить в одну молитву голоса. Чувствуя душой прикосновенье Бесконечного, он весь горел И любил, и, полный вдохновенья, Свой великий гимн пред Богом пел:
VII
«Тебе — хвала, Тебе — благодаренье, Тебя Единого мы будем прославлять, И недостойно ни одно творенье Тебя по имени назвать!
Хвалите Вечного за все Его созданья: За брата моего, за Солнце, чье сиянье, Рождающее день — Одна лишь тень, О, Солнце солнц, о, мой Владыко, — Одна лишь тень — От Твоего невидимого лика!
Да хвалит Господа сестра моя Луна, — И звезды, полные таинственной отрады, Твои небесные лампады, И благодатная ночная тишина!
Да хвалит Господа и брат мой Ветр летучий, Не знающий оков, и грозовые тучи, И каждое дыханье черных бурь, И утренняя нежная лазурь!
Да хвалит Господа сестра моя Вода: Она — тиха, она — смиренна, И целомудренно чиста, и драгоценна!
Да хвалит Господа мой брат Огонь — всегда Веселый, бодрый, ясный, Товарищ мирного досуга и труда, Непобедимый и прекрасный!
Да хвалит Господа и наша мать Земля: В ее родную грудь, во влажные поля Бразды глубокие железный плуг врезает, А между тем она с любовью осыпает Своих детей кошницами плодов, Колосьев золотых и радужных цветов!
Да хвалит Господа и Смерть, моя родная, Моя великая, могучая сестра! Для тех, кто шел стезей добра, Кто умер, радостно врагов своих прощая, Для тех уж смерти больше нет, И смерть — им жизнь, и тьма могилы — свет!
Да хвалит Господа вселенная в смиренье: Тебе, о Солнце солнц — хвала и песнопенье!»
VIII
Над горами тихо пролетая, В красоте торжественной своей Вся дрожит и блещет ночь немая Мириадами живых огней. В полусне недвижимый над бездной На горах Альверно он стоял, Окруженный небом ночи звездной, Одинокий на вершине скал, И молился горячо. Светлело Перед ним в полночной темноте, Словно в блеске солнца на Кресте, Бледное, страдальческое тело. Каплями из ран сочилась кровь, Алая, во мраке черной ночи. Долу лик склонен, закрыты очи, А в улыбке — всё еще любовь. Он покорно, тихо умирает. И Блаженный к Богу своему Поднял взор. От жалости к Нему, От любви душа изнемогает: «О, как мало я Тебя любил, Как обидел! Это я, гвоздями Члены жалкие пронзив, убил Моего Спасителя грехами. Господи, я не могу смотреть На Твои мученья! Дай мне тоже, Дай страдать с Тобою вместе, Боже, И с Тобою вместе умереть. Лучше пусть Христос меня осудит, Пусть отвергнет, — сердцу легче будет, Только бы не умер Он, храня Кроткий вид, исполненный смиренья... Боже, я не вынесу прощенья, Нет, не надо, не прощай меня!..» Но Спаситель открывает очи, На Франциска Он взглянул: в тот миг Взор такой любви из мрака ночи В глубину души его проник, Что как будто в первый раз Блаженный Понял, как Господь его любил, Понял, что, за все грехи вселенной Умирая, Он людей простил. И Христос к нему всё ближе, ближе, Он — казалось — обнимал его, И Франциск шептал с мольбой: «Возьми же, Господи, возьми меня всего!» И почувствовал он те же муки, Как Распятый, боль он ощутил, Словно кто-нибудь гвоздями руки И ступени ног ему пронзил. Во Христа душой преобразившись, Вместе с Ним был распят на Кресте, Вместе с Ним страдал и, с Богом слившись, За людей он умер во Христе. К Небу громким голосом взывая, Он упал: «Тебе я жизнь мою, Отче, ныне в руки предаю!» А над ним, по-прежнему блистая В непонятной красоте своей, Вся дрожит и блещет ночь немая Мириадами живых огней... . . . . . . . . . . . . . . Рано утром из окрестных келий Братья-иноки пришли за ним. Он лежал на скалах недвижим, И как будто от гвоздей алели Язвы на ногах, ладонях рук, На худом, прозрачно-бледном теле. В ужасе стояли все вокруг... . . . . . . . . . . . . . . Но потом открыл он очи вновь. Взор его был полон тайн небесных, Несказанных, и сочилась кровь Каплями из ран глубоких, крестных...
IX
С этих пор страданья начались Тяжкого, смертельного недуга. Раз от всенощной, полны испуга, Бледные монахи собрались И смотрели на его мученья. И не в силах боли превозмочь, Полумертвый, истощив терпенье, Он метался и стонал всю ночь; Юный брат в порыве состраданья, Слыша бесконечные стенанья, Видя, что ничем нельзя помочь — «Господи, — воскликнул, — неужели Так несправедливо и без цели Ты казнишь избранников Твоих?» Услыхал больной и вдруг затих, На монаха поглядел он строго, И ответ раздался в тишине: «Брат, как смеешь ты судить во мне Милосердье праведного Бога?» Встал Франциск от ложа и, с трудом Опустившись, ниц упал челом, Крепко всеми членами своими Трепетными, слабыми, нагими Он к земле припал и целовал Землю, руки к персям прижимал, Полный бесконечного смиренья: «О Создатель мой, благодарю Я за все, за все мои мученья! Об одном еще Тебя молю: Боль сильнее сделай, если надо, — Я перенесу ее, любя, — Потому что всё, что от Тебя, Даже муки — для меня отрада! Разве не у Господа в руках — Жизнь и смерть, и вся земная доля? О Твоя, Твоя да будет воля, Отче, на земле и в небесах!»
X
Так великий дух в страданьях рос. И огнем любви неутолимой Сердце чистое зажег Христос. Между тем как дух неугасимо Пред лицом Твоим горел, Господь, — Как свеча пред образом, — сгорала От болезни немощная плоть, Таяла, как воск, и умирала.
XI
Перед смертью он ослеп. Мученье Каждый день росло. Когда порой Становилось легче, в сад больной Выходил: одно лишь утешенье — На крыльце у двери посидеть И на миг — измученное тело, Что, теряя силы, холодело, В теплых солнечных лучах согреть. Раз, когда в вечернем кротком свете Он дремал, монахи принесли Пару диких горлиц. Их нашли В поле. Бедные попались в сети. Чтоб вскормить могли они птенцов, Гнездышко под кровлей, над дверями, Он слепил из глины и сучков Слабыми, дрожащими руками. И веселью не было конца, Только что из первого яйца Вылупился птенчик, и неловкой Обнаженной маленькой головкой Скорлупу пробил... Раздался писк Жалобный... Благословил Франциск Господа за то, что, умирая, Видел, как рождалась молодая Жизнь, и, свет еще сильней любя, Окруженный мраком вечной ночи, К солнцу поднял он слепые очи: «Господи, благодарю Тебя!..»
XII
Только плоти слабою преградой Дух его, как тонкою стеной, Отделен от Бога. Он порой Говорил: «Мне ничего не надо, Хорошо и умереть, и жить!» Так Блаженный, землю покидая, Счастье высшее познал — любить, На любовь в ответ любовь встречая. Чтобы к Богу в мире отойти, В темную часовню под землею Он велел себя перенести. Утешаясь бедностью святою, Ризы снял и лег на голый пол, И как в юности, когда, одежды Сняв с себя, от мира он ушел, — Так теперь, исполненный надежды, Он с печатью смерти на челе Всё земное отдает земле И свободе радуется: «Братья, Я хочу быть бедным и таким, Как родился — слабым и нагим, Кинуться Спасителю в объятья!..» Со свечами иноки стоят, И один открыл на аналое И читал Евангелье святое; В тишине слова любви звучат: «Дети, Я недолго с вами буду. Ныне вам Я новую Мою Заповедь великую даю, И за то Я вечно в вас пребуду. Мир вам, дети! Как Я вас люблю, Так и вы друг друга возлюбите, Чтоб узнали все по той любви, Что вы заповедь Мою храните И что вы ученики Мои. Я приду к вам вновь и успокою. Вы — во Мне, как Я — в Отце Моем, И вы будете одно со Мною, Как и Я — одно с Моим Отцом». Он вздохнул — и кончилось мученье: И, как будто задремав, поник Головой на грудь в изнеможенье, И закрылись очи. Бледный лик — Всё светлей, спокойней и прелестней... Как дитя — у матери в руках, Убаюканное тихой песней, — Он почил с улыбкой на устах. Незакатный свет пред ним сияет, В лоне Бога дух его исчез, — Так в лазури утренних небес Белокрылый лебедь утопает.