Шлем — надтреснутое блюдо, Щит — картонный, панцирь жалкий... В стременах висят, качаясь, Ноги тощие, как палки.
Но зато как много детской Доброты в улыбке нежной, И в лице худом и бледном — Сколько веры безмятежной.
Для него хромая кляча — Конь могучий Россинанта, Эти мельничные крылья — Руки мощного гиганта.
Видит он в таверне грязной Роскошь царского чертога, Слышит в дудке свинопаса Звук серебряного рога.
Санхо Панца едет рядом; Гордый вид его серьезен: Как прилично копьеносцу, Он величествен и грозен.
В красной юбке, в пятнах дегтя, Там, над кучами навоза — Эта царственная дама — Дульцинея де Тобозо...
Страстно, с юношеским жаром Он толпе крестьян голодных Вместо хлеба рассыпает Перлы мыслей благородных:
«Люди добрые, ликуйте, — Наступает праздник вечный: Мир не солнцем озарится, А любовью бесконечной...
Будут все равны; друг друга Перестанут ненавидеть; Ни алькады, ни бароны Не посмеют вас обидеть.
Пойте, братья, гимн победный! Этот меч несет свободу, Справедливость и возмездье Угнетенному народу!»
Из приходской школы дети Выбегают, бросив книжки, И хохочут, и кидают Грязью в рыцаря мальчишки.
Аплодируя, как зритель, Жирный лавочник смеется; На крыльце своем трактирщик Весь от хохота трясется.
И почтенный патер смотрит, Изумлением объятый, И громит безумье века Он латинскою цитатой.
Из окна глядит цирульник, Он прервал свою работу, И с восторгом машет бритвой, И кричит он Дон Кихоту:
«Благороднейший из смертных, Я желаю вам успеха!..» И не в силах кончить фразы, Задыхается от смеха.
Все довольны, все смеются С гордым видом превосходства. И никто в нем не заметит Красоты и благородства.
Он не чувствует, не видит Ни насмешек, ни презренья: Кроткий лик его — так светел, Очи — полны вдохновенья.
Смейтесь, люди, но быть может, Вы когда-нибудь поймете, Что возвышенно и свято В этом жалком Дон Кихоте:
Святы в нем — любовь и вера, Этой верою согреты Все великие безумцы, Все пророки и поэты!