1 Когда из пелен порывалась она, Молилась и жарко мечтала, Растленная жизнь, зла и грязи полна, Ей раны свои обнажала.
И в лучшие дни, как цвела красота, Мечты ее вяли и вяли; Ни ласковых слов не шептали уста, Ни детских молитв не шептали.
Пытливым огнем из-под темных ресниц Мерцая, в ней мысль загоралась. В те дни много-много запретных страниц В бессонные ночи читалось...
Ее жажда правды томила до слез; На Западе бури шумели, И к нам проникал за вопросом вопрос, Как ветер свистя в наши щели...
От этого вольного ветра спасти Нельзя лицемерной морали, Когда люди свято велят нам блюсти Все то, что они попирали...
2 И дух отрицанья ее посетил, — Он понял, какая в ней сила; Он юную душу настолько пленил, Насколько душа та — изныла;
Науку, семью, государство, права, Религию, гений, искусство, Все, все превратил он в пустые слова, Насилуя разум и чувство.
«Иди, — говорил он, — иди вслед за мной, И будет твой путь — путь свободный. И скоро среди мастерских мы с тобой Сойдемся на тризне народной.
На каждой версте — будет общий дворец; За труд — будет плата любовью; И — будет тогда отрицанью конец, Созреет — политое кровью».
И эти туманные речи она При нас горячо повторяла; Ее слабый голос дрожал, как струна, В нем гордая вера звучала.
3 А время все шло, шло — и много надежд, Им грубо задетых, сломалось; Чадясь, погасали восторги невежд — И мысль на ветру колебалась.
Поблекло лицо ее — в темных глазах Мысль робким огнем чуть мелькала, И уж не улыбка на бледных устах — Тень прежней улыбки блуждала.
Ее предреканьям послушный кружок Давно позабыл ее грезы; У каждого путь свой — и свой уголок Нашелся для грез и для прозы.
И тот, кто взял дань с ее сердца, и тот Пошел уж другою дорогой, Ей бросивши на руки много забот И грудь познакомив с тревогой...
И вот, чтоб друзей не осталось следа, Нужда в ее дверь постучалась. И билась она — и искала труда — И где теперь? Что с нею сталось?
4 Ушла ли на Запад она, в край чужой, Где жатва давно уж созрела, И все, что не смято в ней братской враждой, Для новой вражды уцелело?
Ушла ли она в наши степи, туда, Где нет ни конца, ни начала, Где требует время иного труда И веры иного закала?
Или, изможденная страшной борьбой, В чаду, в тесноте еле дышит И, чуткая, слышит бред жизни хмельной, И — боже! — неужели слышит,
Как дух отрицанья глумится над ней, И даже ее отрицает, Ее — кто ему в жертву нес радость дней И ради его погибает!
Ожесточенная — вряд ли поймет, Что в бездне людских заблуждений Лишь только поэт искры сердца найдет, А искры ума — только гений. 1871