Без песен и слез, в духоте городской, Роптать и молиться не смея, Живу я в гареме продажной рабой У жен мусульманского бея.
Одна говорит: «Ну, рассказывай мне, Как ваше селенье горело; И выл ли твой муж, пригвожденный к стене, Как жгли его белое тело...»
Другая, смеясь, говорит мне: «Ну да, Недаром тебя пощадили: Наш бей, уж конечно, был первым, когда Твою красоту обнажили...»
«Ну что ж? — нараспев третья мне говорит, Держа над лицом опахало, — Хоть резать детей нам Коран не велит... Но ты ли одна пострадала?!»
И злятся, что я так скупа на слова, Внимая речам безучастным, Глаза мои сухи, в огне голова, Все небо мне кажется красным:
Как будто сады, минарет и дома В кровавом стоят освещенье... В глазах ли обман, иль схожу я с ума, Иль это предчувствие мщенья!
Навеки тот душу отравит свою Стыдом или жаждою битвы, Кто в страшную душу заглянет мою В часы безнадежной молитвы.
Прийди же, спаситель! — бери города, Где слышится крик муэзина, И пусть в их дыму я задохнусь тогда В надежде на божьего сына!.. 1876