Жена

Когда долго живёшь с человеком, то не замечаешь главного и существенного в его отношении к тебе. Заметны только детали, из которых состоит это существенное. Так, нельзя рассматривать величественный храм, касаясь кончиком носа одного из его кирпичей. В таком положении чрезвычайно затруднительно схватить общее этого храма. В лучшем случае можно увидеть, кроме этого кирпича, ещё пару других соседних — и только. Поэтому мне стоило многих трудов и лет кропотливого наблюдения, чтобы вынести общее заключение, что жена очень меня любит. С деталями её отношения ко мне приходилось сталкиваться и раньше, но я всё никак не мог собрать их в одно стройное целое. А некоторые детали, надо сознаться, были глубоко трогательны. Однажды жена лежала на диване и читала книгу, а я возился в это время с крахмальной сорочкой, ворот которой с ослиным упрямством отказался сойтись на моей шее. «Сойдись, проклятое бельё, — бормотал я просящим голосом. — Ну, что тебе стоит сойтись, чтоб ты пропало!» Сорочка, очевидно, не привыкла к брани и попрёкам, потому что обиделась, сдавила моё горло, а когда я, задыхаясь, дёрнул ворот, петля для запонки лопнула. «Чтоб ты лопнула! — разозлился я. — Впрочем, ты уже сделала это. Теперь, чтобы досадить тебе, придётся снова зашить петлю». Я подошёл к жене. — Катя! Зашей мне эту петлю. Жена, не поднимая от книги головы, ласково пробормотала: — Нет, я этого не сделаю. — Как не сделаешь? — Да так. Зашей сам. — Милая! Но ведь я не могу, а ты можешь. — Да, — сказала она грустно. — Вот именно, поэтому ты и должен сам сделать это. Конечно, я могла бы зашить эту петлю. Но ведь я не долговечна! Вдруг я умру, ты останешься одинок — и что же! Ничего не умеющий, избалованный, беспомощный перед какой-то лопнувшей петлёй — будешь ты плакать и говорить: «Зачем, зачем я не привыкал раньше к этому?..» Вот почему я и хочу, чтобы ты сам делал это. Я залился слезами и упал перед женой на колени. — О, как ты добра! Ты даже заглядываешь за пределы того ужасного, неслыханного случая, когда ты покинешь этот мир! Чем отблагодарю я тебя за эту любовь и заботливость?! Жена вздохнула, снова взялась за книгу, а я сел в уголку и, достав иголку, стал тихонько зашивать сорочку. К вечеру всё было исправлено. Не забуду я и другого случая, который ещё с большей ясностью характеризует это кроткое, любящее, до смешного заботливое существо. Я получил от одного из своих друзей подарок ко дню рождения: бриллиантовую булавку для галстука. Когда я показал булавку жене, она испуганно выхватила её из моих рук и воскликнула: — Нет! Ты не будешь её носить, ни за что не будешь! Я побледнел. — Господи! Что случилось?! Почему я не буду её носить? — Нет, нет! Ни за что. Твоей жизни будет грозить вечная опасность! Эта булавка на твоей груди — слишком большой соблазн для уличных разбойников. Они подсмотрят, подстерегут тебя вечером на улице и отнимут булавку, а тебя убьют. — А что же мне… с ней делать? — прошептал я обескураженно. — Я уже придумала! — радостно и мелодично засмеялась жена. — Я отдам её переделать в брошку. Это к моему синему платью так пойдёт! Я задрожал от ужаса. — Милая! Но ведь… они могут убить тебя! Лицо её засияло решительностью. — Пусть! Лишь бы ты был жив, мой единственный, мой любимый. А я — что уж… Моё здоровье и так слабое… я кашляю… Я залился слезами и бросился к ней в объятия. «Не прошли ещё времена христианских мучениц», — подумал я. Я видел её заботливость о себе повсюду. Она сквозила во всякой мелочи. Всякий пустяк был пронизан трогательной памятью обо мне, во всём и везде первое было — её мысль о том, чтобы доставить мне какое-нибудь невинное удовольствие и радость. Однажды я зашёл к ней в спальню, и первое, что бросилось мне в глаза, — был мужской цилиндр. — Смотри-ка, — удивился я. — Чей это цилиндр? Она протянула мне обе руки. — Твой это цилиндр, мой милый! — Что ты говоришь! Я же всегда ношу мягкие шляпы… — А теперь — я хотела сделать тебе сюрприз и купила цилиндр. Ты ведь будешь его носить, как подарок маленькой жены, не правда ли? — Спасибо, милая… Только постой! Ведь он, кажется, подержанный! Ну конечно же подержанный. Она положила голову на мое плечо и застенчиво прошептала: — Прости меня… Но мне, с одной стороны, хотелось сделать тебе подарок, а с другой стороны, новые цилиндры так дороги! Я и купила по случаю. Я взглянул на подкладку. — Почему здесь инициалы Б. Я., когда мои инициалы — А. А.? — Неужели ты не догадался?.. Это я поставила инициалы двух слов: «люблю тебя». Я сжал её в своих объятиях и залился слезами. — Нет, ты не будешь пить это вино! — Почему же, дорогая Катя? Один стаканчик… — Ни за что… Тебе это вредно. Вино сокращает жизнь. А я вовсе не хочу остаться одинокой вдовой на белом свете. Пересядь на это место! — Зачем? — Там окно открыто. Тебя может продуть. — О, я считаю сквозняк предрассудком! — Не говори так… Я смертельно боюсь за тебя. — Спасибо, моё счастье. Передай-ка мне ещё кусочек пирога… — Ни-ни… И не воображай. Мучное ведёт к ожирению, к тучности, а это страшно отражается на здоровье. Что я буду без тебя делать? Я вынимал папиросу. — Брось папиросу! Сейчас же брось. Разве ты забыл, что у тебя лёгкие плохие? — Да одна папир… — Ни крошки! Ты куда? Гулять? Нет, милостивый государь! Извольте надевать осеннее пальто. В летнем и не думайте. Я заливался слезами и осыпал её руки поцелуями. — Ты — Монблан доброты! Она застенчиво смеялась. — Глупенький… Уж и Монблан… Вечно преувеличит! Часто задавал я себе вопрос: «Чем и когда я отблагодарю её? Чем докажу я, что в моей груди помещается сердце, действительно понимающее толк в доброте и человечности и способное откликнуться на всё светлое, хорошее». Однажды, во время прогулки, я подумал: «Отчего у нас никогда не случится пожар или не нападут разбойники? Пусть бы она увидела, как я, спасший её, сам, с улыбкой любви на устах, сгорел бы дотла или с перерезанным горлом корчился бы у её ног, шепча дорогое имя». Но другая мысль, здравая и практическая, налетела на свою пылкую безрассудную подругу, смяла её под себя, повергла в прах и, победив, разлилась по утомлённому непосильной работой мозгу. «Ты дурак и эгоист, — сказала мне победительница. — Кому нужно твоё перерезанное горло и языки пламени. Ты умрёшь, и хорошо… Но после тебя останется бедная, бесприютная вдова, нуждающаяся, обременённая копеечными заботами…» — Нашёл! — громко сказал я сам себе. — Я застрахую свою жизнь в её пользу! И в тот же день всё было сделано. Страховое общество выдало мне полис, который я, с радостным, восторженным лицом, преподнёс жене… Через три дня я убедился, что полис этот и вся моя жизнь — жалкая песчинка по сравнению с тем океаном любви и заботливости, в котором я начал плавать. Раньше её отношение и хлопоты о моих удовольствиях были мне по пояс, потом они повысились и достигали груди, а теперь это был сплошной бушующий океан доброты, иногда с головой покрывавший меня своими теплыми волнами, иногда исступленный. Это была какая-то вакханалия заботливости, бурный и мощный взрыв судорожного стремления украсить мою жизнь, сделать её сплошным праздником. — Радость моя! — ласково говорила она, смотря мне в глаза. — Ну, чего ты хочешь? Скажи… Может быть, вина хочешь? — Да я уже пил сегодня, — нерешительно возражал я. — Ты мало выпил… Что значит какие-то полторы бутылки? Если тебе это нравится — нелепо отказываться… Да, совсем забыла, — ведь я приготовила тебе сюрприз: купила ящик сигар — крепких-прекрепких!.. Я чувствую себя в раю. Я объедаюсь тяжёлыми пирогами, часами просиживаю у открытых окон, и сквозной ветер ласково обдувает меня… Малейшая моя привычка и желание раздувается в целую гору. Я люблю тёплую ванну — мне готовят такую, что я из неё выскакиваю красный, как индеец. Я раньше всегда отказывался от тёплого пальто, предпочитая гулять в осеннем. Теперь со мной не только не спорят, но даже иногда снабжают летним. — Какова нынче погода? — спрашиваю я у жены. — Тепло, милый. Если хочешь — можно без пальто. — Спасибо. А что это такое — беленькое с неба падает? Неужели снег? — Ну уж и снег! Он совсем тёплый. Однажды я выпил стакан вина и закашлялся. — Грудь болит, — сказал я. — Попробуй покурить сигару, — ласково гладя меня по плечу, сказала жена. — Может, пройдёт. Я залился слезами благодарности и бросился в её объятия. Как тепло на любящей груди… Женитесь, господа, женитесь.