Загадочный пассажир

В ночь сочельника трехмачтовый военный крейсер «Руслан» шел под всеми парусами, узлов по десяти, спускаясь к южным широтам. «Руслан» легко рассекал воду и плавно раскачивался с бока на бок между волн, казалось, почтительно отступающих от него. Ветер был резкий, холодный, но не крепкий и ровный. Океанская зыбь еще не улеглась. Она вздувалась, и высокие волны с однообразным тихим гулом лениво разбивались одна о другую, и пенящиеся их верхушки рассыпались алмазною пылью, облитые серебристым таинственным светом месяца. Холодом и какою-то безнадежною тоской одиночества веет и от заседевшего холмистого океана, и от бесстрастно красивой луны, и от звезд, ярко мигающих с темной бездонной выси. Стоящие на вахте матросы, одетые в буршлаты поверх фланелевых рубах, словно бы поддаются тоске этой ночи. И им острее чувствуется, что жизнь их — скверная, служба — проклятая и море — постылое. Молчаливые и серьезные, они взглядывают на океан, отворачиваются от него, и в эту рождественскую ночь их еще сильнее манит домой. И они тихо лясничают между собой о далеких своих местах. И «Ганцакурату Кару Карычу», как прозвали матросы педантичного, хладнокровного, справедливого и добросовестно-недалекого капитана, барона Оскара Оскаровича Нордштрема, и офицерам «очертел» длинный переход. Казалось, в этот вечер большая часть офицеров, засидевшихся в роскошной кают-компании, освещенной электричеством, дольше обыкновенного, скучала и нервничала еще более, чем в прежние дни перехода из Шербурга прямиком в Батавию. Особенно приуныли семейные. Даже старший офицер Евгений Николаевич, красивый румяный брюнет с роскошной бородкой, блестящими зубами и золотым porte-bonheur’ом на руке, любивший казаться служителем сурового долга, — которому некогда скучать в море, да и неприлично — был сдержанно и достойно серьезен и задумчив. Обыкновенно великолепный и любивший вставлять веские, авторитетные слова в общие разговоры, любезный со всеми и ни к кому не выказывавший особого расположения, — старший офицер молчал и думал, что встречать праздник несравненно лучше дома, в Петербурге, чем на «Руслане», да еще с людьми, хоть и хорошими, но далеко не такими тонко чувствующими и умными, как он. И, разумеется, Евгений Николаевич не сомневался, что Вавочка, устраивая елку, поплакала о своем одиночестве и, бедная, очень горюет в разлуке. И с наивною влюбленностью в себя он размышлял: «Еще бы Вавочке не горевать о нем, внимательном, заботливом, любящем семью! Еще бы не ценить Вавочке такого умного и хорошего человека, который так развил ее ум, так балует подарками! Она знает, что он сделает блестящую карьеру, и семья будет обеспечена. Еще бы не любить такого безукоризненного мужа, который если и изменяет супружескому долгу, то только в дальнем плавании и единственно ради здоровья! Недаром же Вавочка боготворит и смотрит ему в глаза, всегда боящаяся огорчить его. Она — чудная, честная женщина и, разумеется, не позволит себе „подло увлечься“, как увлекаются многие соломенные вдовы плавающих моряков… Она и не подумает!» И в ту же минуту Евгений Николаевич мысленно решил, что в Батавии он непременно съездит на берег. Другие женатые моряки, вероятно, не считали себя такими великолепными идолами, на которых их жены могли бы молиться. Напротив, если некоторые мужья и не были идолопоклонниками, то во всяком случае — верноподданными своих королев-супруг. Вот отчего они и не могли скрыть, что им сиротливо и одиноко вдали от любимых, да еще в такой вечер. Особенно был подавленно-грустен старший механик Иван Васильевич, необыкновенно добродушный и милый человек, лет за сорок, которого машинисты и кочегары иначе не называли, как «нашим». И все знают, что старший механик тоскует по своей «королеве Марго», как мичманы прозвали Марью Васильевну. Ни для кого не было секретом, что этот высокий, плотный и сильный молодец с характером и волей, не позволяющий начальству наступить на ногу, находился в полном рабстве у своей маленькой, худенькой и молодой жены с бледным лицом цыганского типа. Она называла себя непонятой женщиной двадцатого века и не скрывала от Ивана Васильевича, что у него грубая натура, не понимающая ее возвышенной души, и что может понимать ее один только мичман Севрюгин. В утешение она прибавила, что если не оставляет Ивана Васильевича и не ищет заработка, то потому, что она — благородная женщина и не хочет огорчать мужа… Он хоть и низменно ее любит, но любит и ее и детей, так пусть Иван Васильевич остается мужем, не понимая ее, а мичман в то же время будет понимающим другом… Иван Васильевич еще благодарил жену и, уходя в дальнее плавание, ревел как белуга и обещал привезти все, что написала жена в списке, переданном мужу при проводах. Лейтенант Вершинин, от скуки выпивавший третью бутылку портера, проговорил: — Что, Иван Васильевич… Небось, об елке мечтаете? — Вообще! — деликатно ответил Иван Васильевич. — То-то вообще… И я вообще думаю, что скучища… Тоже поехал бы к знакомым на елку… А вместо этого с полуночи на вахту… Что бы нам зайти на Мыс… Там по крайней мере… англичанки… Молодой доктор, сидевший за книгой, поднял глаза на Ивана Васильевича. «Тоже любовь!» — высокомерно подумал доктор и собирался предложить Ивану Васильевичу применить к нему новое средство излечения от страсти, вычитанное недавно им из медицинского журнала. Видимо не имевшие темы для разговора два скучающие мичмана лениво перекидывались словами о том, когда Батавия и что там интересного, будут ли они произведены в Новый год в лейтенанты, сколько каждый выплыл ценза, и сели играть в шахматы. — Что бы нам зайти на Мыс! Там по крайней мере англичанки! — раздражительно воскликнул Вершинин. Мичманы оживленно встрепенулись. И один проговорил: — Вот так чудесно… А то знакомься с малайками на Яве… — И отчего в самом деле мы не зайдем на Мыс… И нам и команде следовало бы освежиться… А то за какие вины с ума сходить от одури? — Вам, господа, только на уме берег… Тогда не поступали бы во флот! — заметил старший офицер. — Я и уйду из флота, Евгений Николаич! — В чиновники? — спросил старший офицер. — В чиновники. Дядя — товарищ министра. Он устроит. — Нынче везде без протекции ничего не получишь! — заметил Вершинин. — Уж будто!.. Нужно и образование, и труд, и способности, — авторитетно промолвил Евгений Николаевич. Мичман Каврайский, худой, нервный молодой человек с умными небольшими глазами, горевшими злым блеском, сидел в стороне, в кресле у фортепиано, слушал и злился. Злился и оттого, что ему противна служба и он служит, и потому, что он молод и часто кашляет, и потому, что он не знает, к чему приступиться и что делать, чтобы не чувствовать постоянного компромисса, и потому, что он не может отделаться от того, что считает позорным, — от лжи, от лицемерия и зависти. Он злился, что слышит здесь одну только пошлость и никто не обращает внимания на его речи, обыкновенно останавливаемые старшим офицером. Он злился и за то, что не может написать на бумаге то, что волнует его и занимает его мысли, — о пересоздании общества, о новой этике, — и за то, что не умеет сложить стихов. Он злился и за то, что он обречен на неизвестность, и что нет у него друга, перед которым мог бы излиться… Каврайский услышал последние слова старшего офицера, главное — этот тон, увидал красивое, самодовольное лицо. «Экая ты великолепная скотина!» — хотел крикнуть Каврайский и, вместо этого, волнуясь, проговорил: — Вы, Евгений Николаевич, конечно, будете адмиралом… Выходил как будто и комплимент, но старший офицер почувствовал, что хотел сказать Каврайский, и, словно бы не слыхал его слов и обратился с чем-то к доктору. — К повороту оверштаг! Право на борт! — донесся через люк взволнованный и неестественно громкий голос вахтенного офицера. И в эту же минуту прибежал сверху рассыльный и доложил: — Справа шлюпка с людьми! Огонь подали. Все оживились и бросились наверх. «Руслан» повернул к огоньку, лег в дрейф, и баркас спустили. Ехать на баркасе вызвался Каврайский. Лейтенант Вершинин, заведующий баркасом, охотно согласился. С Каврайским отправлялся доктор. Взяли одеяла и бочонок с ромом, и баркас отвалил. — А ведь нас может и залить, доктор! — проговорил Каврайский, правя рулем и не отрывая возбужденных, уже не злых глаз с волн. — Очень жаль, что вы окажетесь плохим моряком, язвительный мичман… У вас печень не в порядке… — Не зальет! Людей спасем… — восторженно воскликнул мичман. И на лунном свете его худое, некрасивое лицо казалось таким проникновенным, счастливым. Беспокоились за баркас и на «Руслане». И белокурый барон говорил старшему офицеру с едва тревожной нотой в голосе: — Надо было послать баркас, но если основательно сообразить, то, пожалуй, и не следовало бы… — Уже поздно теперь соображать, барон!.. — О, нет. Сообразить всегда необходимо, Евгений Николаевич!.. Положим, Каврайский — толковый офицер… Найдется в трудном положении… Старший офицер промолчал. — Это про что «Ганцакурат»? — тихо спрашивал унтер-офицер, подходя к рулевым на штурвале. — Опасается за баркас. — Зря. Ежели люди на шлюпке в океане, то по какой такой причине нашему баркасу пропасть… — И как людей не вызволить! — промолвил старший рулевой. — Мичман вызволит. Башковатый и отчаянный, — уверенно сказал унтер-офицер и отошел к своему месту на шканцы. Прошло полчаса. Барон то и дело взглядывал в бинокль. Ни шлюпок, ни огня не было видно. Барон вздохнул. — Я и говорил, что надо было обсудить прежде, — снова проговорил Оскар Оскарович. Прошло еще четверть часа. — Сигнальщик, видишь? — Никак нет, вашескобродие!.. — Конечно, надо было послать баркас, но… Барон речи не досказал. Он увидал в бинокль, что баркас идет к «Руслану». Наконец подошел баркас и был поднят. На палубу вошли десять англичан, видимо, матросов с купеческого корабля, спокойно радостных и счастливо улыбающихся, и совсем непохожий ни на моряка, ни на англичанина немолодой господин среднего роста с большой окладистой бородой, в летнем стареньком пальто, высоких сапогах и с сомбреро на красиво посаженной голове. Обличье и манера показывали интеллигентного человека. Он, казалось, был равнодушен к своему спасению. В первое мгновение его приняли за шведа или норвежца. Но велико было общее изумление, когда доктор весело и радостно проговорил, обращаясь к капитану и офицерам, окружившим спасенных: — Соотечественник… Русский… Сергей Сергеевич Курганин… Пойдемте, Сергей Сергеевич… Сейчас чаю и закусить… — А поместитесь ко мне, Сергей Сергеевич! — воскликнул Каврайский, весь мокрый. Все радостно жали руку бородатому господину. Со всех сторон слышались восклицания: — Как сюда попали? — Откуда? — Куда шли? — На каком пароходе потерпели крушение? — Потом расскажете мне подробно, Сергей Сергеевич… А пока отдохните после этого ужасного испытания! — говорил капитан. Курганин слегка приподнимал сомбреро, показывая кудрявые, сильно заседевшие волосы, и не выказывал никакой радости от того, что находится среди любезных соотечественников, и на все вопросы отвечал коротко и даже суховато: «Шел из Вальпараисо на грузовом английском пароходе. Вчера ночью он сгорел. Все спаслись и успели взять свои вещи. Другая шлюпка с капитаном и штурманом ночью разлучилась…» Затем Курганин пошел за инженер-механиком и Каврайским в кают-компанию. Всем бросилось в глаза это равнодушие Курганина, и его посещение Вальпараисо, и какая-то сдержанность. Особенно он удивил капитана. Подозвав доктора, он ввел его в свою каюту и тихо и несколько значительно спросил его: — Кто такой этот господин? — Я назвал: Курганин. — Это я слышал, доктор. Но я бы спросил вас, какое его общественное положение, так сказать? — Не знаю. Не спрашивал, барон… Курганин не из разговорчивых… Но по нескольким его словам видно, что он из интеллигентных людей. — Зачем же он попал в Вальпараисо? — спрашивал капитан, и его лицо выражало недоумение. — Верно, путешествует, барон! — нетерпеливо проговорил доктор. — На грузовом пароходе? — А что ж… Если нет больших средств. — Без средств не путешествуют так далеко. Вы заблуждаетесь, любезный доктор… Я плавал много, а в отдаленных странах таких туристов я не видал. Не понимаю. Решительно не понимаю, доктор! И, видимо старающийся понять и обеспокоенный, что не может понять, барон раздумчиво покачал головой и продолжал: — Очень странно! «Есть много, друг Горацио…» А вы, доктор, пожалуйста, не беспокойте пассажира расспросами… И намекните, чтобы в кают-компании были деликатны… Все-таки не наше дело, почему этот господин в Вальпараисо… Не наше… И вы, доктор, уж пожалуйста, как тоже больше статский человек, позаботьтесь о пассажире, и вообще, чтобы ему было, знаете ли, спокойно и хорошо… Мне кажется, что он болен… Такое у него лицо… Англичане счастливы, что спасены, а он… Может быть, пожар так подействовал на него… И, несколько конфузясь, прибавил: — И вот что еще, доктор… Знаете, так деликатно нужно… Если пассажир, вы понимаете… без средств в путешествии, то как-нибудь… предложите ему взять в долг… Я охотно могу передать вам некоторую сумму… У меня есть лишние сто долларов… Так я, доктор… Все еще ошалелые глаза барона светились выражением доброты и в то же время стыдливости, когда он прибавил: — И, прошу вас, доктор, чтобы ни одна душа не знала!.. «Славный ты немца», — подумал доктор и сказал: — Будьте спокойны, барон. Но я думаю, что Курганин не возьмет… Что-то у него в лице есть… И — вы правы — нервы у него, должно быть, не в порядке. В эту минуту вбежал рассыльный. — Старший офицер велел доложить: прикажете сниматься с «дрейфы»? — Разумеется… Сниматься… И, когда рассыльный вышел, барон, любивший сообщать доктору все свои случайные недоумения, сказал: — Вот и этих англичан… придется везти до Батавии… — А им, барон, и Курганину нужно на мыс Доброй Надежды… — То-то и затруднение. Я решил не заходить на Мыс… Так и доложил в Петербурге управляющему министерством… Мы можем делать шикарный переход… И адмирал мне сказал: «Ну что ж… хорошо!..» И мне хочется оправдать его слова… — Да разве, барон, министру так и нужно, если он сказал: «Ну что ж… хорошо…» Право, ему все равно… — Но мне не все равно! — не без горделивости промолвил капитан. — Правда, появилось новое обстоятельство… Эта шлюпка с русским и англичанами… В том и затруднение… Я уже решил не заходить на Мыс… — Так завезите англичан и русского в Каптаун… И наша команда освежится… и офицеры… Да и вам, барон, надо развлечься… — Но как же… Вдруг на Мыс… — И, право, отлично, барон… Матросы уж затосковали… Да и кают-компания нервничает… Еще бы… Ну, я пойду, барон… Пассажира буду угощать… — Так вы, доктор, можете по долгу службы подать мне рапорт о том, что для здоровья команды необходимо зайти на Мыс?.. — Обязательно и с восторгом, барон! — сказал доктор и, повеселевши, вышел в кают-компанию. По случаю аврала офицеры были наверху. Только старший механик оставался около Курганина и хлопотал, чтобы ему скорее подали закусить и чаю. Неожиданный пассажир хоть и очень интриговал Ивана Васильевича, но уже не производил на него прежнего неприятного впечатления. Его сухощавое и серьезное лицо, изрезанное морщинами, умное и спокойное, было не из веселых и довольных, и в его глубоко сидящих глазах было что-то тоскливое и вместе с тем непокорное. Но оно не казалось таким сурово-равнодушным и пренебрежительно-сдержанным, каким казалось всем в первый момент появления соотечественника на «Руслане». Но все-таки что-то странное, непохожее на других, что чувствовалось в этом скромно одетом молчаливом господине, несколько стесняло добряка Ивана Васильевича, и он деликатно не навязывался к нему с расспросами. Старый механик то и дело пододвигал Курганину то сыр, то колбасу, то разные консервы и вино, и был очень доволен, что человек, только что выскочивший из большой опасности, сидит здесь, где тепло и светло, и уписывает все за обе щеки почти что с жадностью. Пришел доктор и стал угощать гостя. — Уж меня угощает господин инженер… Спасибо. Я ем за троих. Забыли взять провизию с парохода. — И вы не ели сутки? — Вода была… Он потом выпил два стакана чаю и спросил: — Вы куда идете, господа? — В Батавию, — отвечал механик. Несколько минут прошло в молчании. Пассажир с удовольствием пил чай. — Ура! Идем на Мыс! — радостно воскликнул лейтенант Вершинин, входя в кают-компанию. — Сейчас барон велел переменить курс. И пообедаем же мы на берегу после подлых консервов! И увидим, доктор, женскую красоту… Там ведь англичанки. Готовьте только денежки, доктор и Иван Васильевич! Старший механик добродушно запротестовал. — Не врите… Я женатый… — Скажите, пожалуйста, какой Иосиф прекрасный!.. Жена в Кронштадте, а вы будете в Капштадте… Наверно туда дернем. От Каптауна два шага… И, обращаясь к Курганину, лейтенант сказал: — Мы вас спасли, а вы — нас. Из-за вас да англичан капитан идет на Мыс… Следовательно, не спаси мы Вас, не видать бы нам англичанок… Восхищайся малайками… Так позвольте выпить за ваше здоровье… Какого вина прикажете? — Никакого. — Почему? — Не пью. — По принципу? — Из-за печени. — В таком случае один выпью… Ваше здоровье! Пришли в кают-компанию и другие офицеры. Все были оживлены. Еще бы! Через два дня моряки будут на берегу. И по такому-то случаю кто-то велел подать бутылку шампанского. Содержатель кают-компании приказал подать десять бутылок. — Согласны, господа? Все, разумеется, согласились. Выпили за скорый приход на Мыс. Выпили за капитана, за старшего офицера, за кают-компанию. Доктор и Каврайский предложили тост за спасенного соотечественника. Тост был принят сдержанно. Пассажир не разделял общего оживления и многим казался несимпатичным и даже подозрительным. Не рассказывает ни о пожаре на пароходе, ни о себе, ни о том, чем занимается и зачем путешествует. Подвыпивший Вершинин даже подумал: «Уж не стибрил ли пассажир крупного куша и не бежал ли из России? По всему видно, что умный человек!» Однако все подняли бокалы. Курганин только пригубил из своего бокала. А Вершинин чокнулся и «дипломатически» спросил пассажира: — Мне кажется, я вас встречал в Петербурге? — Возможно… Я долго жил в Петербурге. — Так… так… Извините… Не были вы директором банка? — Нет! — усмехнулся пассажир. — Значит, ошибся… А очень на вас похож один директор банка… — Если бы Сергей Сергеевич был директором банка, то не путешествовал бы на грузовом пароходе! — заметил мичман. А Каврайский озлился и хотел проучить Вершинина, но вместо того сказал ему: — Вы… много выпили шампанского! Молчаливый пассажир взглянул на мичмана, и в глазах его мелькнула ласковая улыбка. Особенно не нравился пассажир старшему офицеру. Он сразу почувствовал, что этот господин совсем чужой и не из «порядочных» людей. Это видно и по костюму, и по серой фланелевой рубахе, и по несколько грубоватым рукам. «Да и черт знает, что это за птица? Русский — так и будь русским! Должен почувствовать, что с русскими!.. А между тем сидит точно янки… Скотина!.. Точно не знает приличия». И старший офицер с усиленной любезностью проговорил: — Не будет нескромным, если спрошу, давно ли вы из России? — Год… — И, верно, соскучились по России? — Нисколько! — просто и искренно ответил пассажир. Многие переглянулись. — Даже нисколько?.. Вы — оригинальный соотечественник! Ведь как там заграницы ни хороши, а отечество… свое… родное! — впадая в некоторый пафос, продолжал старший офицер. — И там свое дело… служба… друзья… И, главное, домашний очаг… Жена… дети… И так как пассажир поднял свои внимательно-серьезные глаза на Евгения Николаевича и не торопился отвечать, ожидая, что еще скажет этот видимо влюбленный в себя моряк, то старший офицер почувствовал к пассажиру еще большую неприязнь и, внезапно закипая злостью, продолжал: — И что, собственно говоря, особенно привлекательного в заграницах?.. Разве что природа, да, пожалуй, хорошие гостиницы… А если сравнить, где проще и сердечнее люди, где больше не показного, а настоящего патриотизма… Где?.. Неужели все эти говорильни не показали их бессилия сделать что-нибудь серьезное… Пассажир по-прежнему молчал. И старший офицер не без раздражения спросил: — Вы, верно, не согласны со мной?.. — Не согласен! Многие с удивлением взглянули на пассажира. А старый механик, разрешивший себе кроме шампанского пройтись и по хересам и почувствовавший себя решительно несчастным вдали от королевы Марго, обратился к пассажиру и, слегка заплетая языком, проговорил: — Сергей Сергеевич!.. Вы не согласны. И это ваше дело. Быть может, и я с вами соглашусь, если узнаю, почему вы не согласны… Но вот мы здесь… Черт знает где… Вы чуть не погибли. Так неужели вас не тянет в Россию… к домашнему очагу?.. А я так сейчас бы в Кронштадт… Извините, Сергей Сергеевич… Сию бы минуту… — Да у меня семейного очага нет, Иван Васильич! — промолвил пассажир. — Вы, верно, спать хотите, Сергей Сергеич? — с дипломатической целью спросил доктор. — И очень. С этими словами пассажир встал и, сделав общий поклон, ушел в каюту в сопровождении Каврайского. Когда шампанское было выпито и пора было расходиться, старший офицер не без таинственности произнес: — А ведь загадочный пассажир! Почти все согласились, что загадочный. Были разные предположения: или у пассажира на душе преступление, или он — государственный преступник, бежавший из Сибири, или политически неблагонамеренный человек. Доктор и Каврайский протестовали против всех предположений. — Но кто же он такой? — допрашивали офицеры. — Отчего не объяснит, кто он? В течение двух дней пассажир сидел в каюте и что-то писал. В кают-компании он по-прежнему был малоразговорчив и на вопросы отвечал лаконически. От предложения доктора дать взаймы он отказался. Он поблагодарил доктора и сказал: — Я могу зарабатывать везде… А у меня теперь скромные привычки! Пассажир заинтересовал всех офицеров. А старший офицер даже начинал трусить. И перед приходом в Каптаун доложил и без того озабоченному капитану: — Как бы чего не вышло, барон… Если пассажир и вдруг… опасный злоумышленник. — Так нам какое дело… Мы спасали человека в море! — негодующе сказал барон. — И почему он должен быть злонамеренным? Однако и барон был смущен. Ведь в самом деле он так и не знает, кто же у него пассажир. Надо же обозначить в рапорте, какого звания спасенный… — Как же выйти из этого затруднения? — спрашивал барон. — Очень просто. Спросите у пассажира… И пусть покажет паспорт… — Пфуй, как вам не стыдно, Евгений Николаевич! Пфуй! Schande!.. Я и так поверю, что он скажет… И по долгу службы спрошу… И запишу, как он покажет… Когда «Руслан» бросил якорь и пассажир пришел проститься с капитаном, барон крепко пожал руку Курганина, пожелал всего лучшего и, краснея, прибавил: — Извините… Мне придется написать в рапорте, кого нам бог привел встретить в океане и отвезти в Каптаун… Ваше звание… или чин… или… ну, как вам угодно, Сергей Сергеевич… А мне никакого нет дела… извините… Или… Пассажир улыбнулся и подал свой заграничный паспорт. — О, мне не надо… Не надо… — Так, верно старшему офицеру необходимо. Не угодно ли… Старший офицер взял и прочитал: «Отставной статский советник князь Сергей Сергеевич Курганин». Евгений Николаевич, несколько сконфуженный, возвратил пассажиру паспорт. Курганин простился с офицерами и с некоторыми матросами и уехал на берег. Когда все офицеры узнали, кто был пассажир, он сделался во мнении всех еще более загадочным. ЗАГАДОЧНЫЙ ПАССАЖИР Впервые — в газете «Русские ведомости», 1901, № 349, с подзаголовком: «Святочный рассказ». Для сборника «Маленькие рассказы», СПб., 1902, рассказ был подвергнут стилистической правке. В.Гуминский браслетом без застежки (франц.). Что бы нам зайти на Мыс… — Имеется в виду мыс Доброй Надежды на южном побережье Африки. …сколько каждый выплыл ценза… — По «Положению о морском цензе» 1885 года производство в каждый следующий чин во флоте было обусловлено «совершением определенного для каждого чина числа плаваний». Вальпараисо — город на Тихоокеанском побережье Чили. «Есть много, друг Горацио…» — незавершенная цитата из трагедии Шекспира «Гамлет». Гамлет говорит: «Есть много, друг Горацио, тайн» (акт 1, сц. 5). Каптаун (Кейптаун, Капштадт) — город на южном побережье Африки. Скажите, пожалуйста, какой Иосиф прекрасный!.. — Иосиф Прекрасный — имя библейского юноши, проданного братьями в рабство в Египет, где при дворе фараона его тщетно пыталась соблазнить жена царедворца Потифара (Пентефрия). Его имя стало синонимом целомудрия. Срам! (нем.).