Я в свете

Я спросил: — Куда ты собрался? — К одним знакомым. У них званая вечеринка. — Гм… Досадно. Я пришёл провести вечер с тобой. — Да, жаль. Но ничего не поделаешь. Я уже обещал. — Что же я теперь буду делать эти несколько часов? — печально спросил я. — Хотел поболтать с тобой… Кто эти твои знакомые? — Полосухины. — Полосухины? — обрадовался я. — Скажи, пожалуйста, это не тот ли Полосухин, у которого в прошлом году дача сгорела? — Да, тот. — Ну, так как же! Я его знаю! Ещё я тогда пожар смотрел и видел этого Полосухина — вот, как сейчас тебя вижу… А знаешь что? Не пойти ли нам к Полосухиным вместе? — Да ведь ты не получал приглашения? — Ну так что ж такое? Не выгонят же они меня? — Неудобно. — Да почему? — Ну, знаешь… В обществе ведь не принято являться в первый раз в незнакомый дом без приглашения. — Но ведь я же не один, а с тобой. — Да и со мной неловко. — Ну почему? — В обществе так не принято. Светские люди так не делают. — Не беспокойся, голубчик, — угрюмо возразил я. — Я не хуже твоего знаю эти все светские штучки, что вот, мол, рыбу нельзя есть ножом и прочее. Но в данном случае всё это пустяки — если я не вор, не пьяница, то почему же меня не принять? Что, я не такой же человек, как и ты, что ли? Плешаков неохотно сказал: — Как хочешь… Если ты настаиваешь — едем. Только ведь ты в пиджаке. Нужно тебе заехать переодеться. — Да зачем же? Пиджак почти новенький… А что толку в смокинге?.. У другого, может быть, и смокинг есть, да зато портной его день и ночь плачет. Пусть меня судят не по платью, а по моему уму и воспитанию. — Во всяком случае, — усмехнулся Плешаков, — ты получил довольно оригинальное воспитание… — Смейся, смейся! Мне хотя не приходилось до сих пор вращаться в обществе, но во всяком случае я рыбу ножом есть не стану! Мы сели на извозчика и поехали к Полосухиным. Я предвкушал хороший, весёлый вечер и поэтому радовался как ребёнок. Насчёт моего первого появления и первых приветствий у меня уже сложилось несколько планов. Можно, во-первых, сыграть роль чудаковатого парня-рубахи и души-на-распашку, игнорирующего светские условности, что придаёт всем его поступкам странную прелесть. Здесь допустима небольшая фамильярность, подшучивание над девицами и любезничание с дамами, что должно вызывать общий смех и восклицания: «Ох, уж этот Николай Николаич… Для него нет ничего святого! Только попадись ему на язычок!» Можно также быть печальным, томным, чтобы было видно, что мысли мои витают где-то далеко, и весь светский шум не долетает до моих ушей… Или ещё можно держать себя очень сдержанно, холодно, но в высшей степени вежливо, как и подобает человеку, явившемуся впервые в дом. Конечно, в том, другом и третьем случае необходимо соблюдение светских приличий и одинаковым образом как светскость, так и чудаковатость, и меланхоличность должны удерживать меня от употребления ножа при операциях с рыбой и от прочих поступков. — Ну вот, мы и приехали к Полосухиным, — сказал Плешаков, соскакивая с извозчика. — Может, ты раздумал? — Чего там мне раздумывать, — весело возразил я. — Не звери же они, в самом деле. Не съедят меня. Ты меня только не забудь представить. Плешаков промолчал, и мы, поднявшись по лестнице, позвонили… После полутёмной передней гостиная показалась ослепительной. Я на секунду приостановился, но сейчас же, ободрившись, двинулся вперёд. — Вот это хозяйка, — шепнул мне Плешаков. — Позвольте представиться! — сказал я, улыбаясь. — Прошу любить да жаловать. Я страшно извиняюсь за немного бестактное, так сказать… Это вторжение очень напоминает человека, который рыбу ест ножом. Впрочем, к чему эти светские условности, не так ли? Ах, сударыня… Всё на свете проходит, и через сто лет, вероятно, никого уже из нас не будет на свете… Тут же я пожалел, что не остановился на какой-нибудь определённой манере держать себя. Начал я «рубахой-парнем», продолжил «светским сдержанным аристократом», а кончил «меланхоликом». — Ничего, милости просим, — сказала хозяйка. — Неужели вы, однако, такой пессимист, что думаете о смерти? — Да, — вздохнул я. — Что такое, в сущности, жизнь? Какой-то постоялый двор. Все приходят, уходят. Стоит ли после этого мучиться, страдать… Лицо хозяйки омрачилось. «Однако, — подумал я. — Пригодна ли меланхоличность для светского вечера, где все должны веселиться?..» Я надел на себя личину чудака, всеобщего любимца, «рубахи-парня». Прищёлкнул пальцами и спросил: — А где же хозяин сего богоспасаемого домишки? — Он в карточной комнате. — А-а, — подмигнул я. — Променял красивую жёнушку на картишки. Хе-хе. Ох, приударю я за вами — будет он тогда с выигрышем! — С каким? — бледно улыбнулась хозяйка. — Кому не везёт в любви — везёт в картах! А вы будто бы не понимаете? Ох, эти женщины! Я лукаво засмеялся. Лицо хозяйки дома казалось равнодушным. Она отвернулась и посмотрела на какого-то старика, топтавшегося в углу. «Рубаха-парень» брал своё. Я кивнул головой на старика и сказал: — Мы как будто в фруктовом саду. — Почему? — Да на одном из деревьев уже выросла синяя слива. Я думал, что она расхохочется, так как нос старика действительно напоминал синюю сливу, но оказалось, что старик приходился ей отцом, и она обиделась. Пришлось пустить в ход всю свою светскость, чтобы выпутаться из неловкого положения. Я пригласил на помощь «сдержанного аристократа» и сказал: — Я извиняюсь за эту шутку. Старик мне, откровенно говоря, очень нравится. Кроме того, ведь не написано же у него на лбу, кто он такой. — Ничего, — сказала хозяйка. — Бывает. Это легко случается, если человек приходит в дом, где он никого не знает. — Разве он никого не знает? — удивился я. — Кто? — Ваш папаша. — Я говорю не о папаше. Извините, я пойду распорядиться по хозяйству. «Сдержанный аристократ» поклонился и… сейчас же уступил место «душе нараспашку». — Господи! Такие прелестные ручки, созданные для ласк, должны хлопотать по хозяйству… Знаете что? Скажу вам откровенно: я познакомился с вами всего несколько минут, но чувствую себя, как будто знаком десять лет. Ей-богу! Так что вы со мной не стесняйтесь. Хотите, я пойду помогу вам по хозяйству. — Что вы! Мне ведь придётся заглянуть на кухню… — Заглянем вместе! Эх-ма! Ей-богу, нужно быть проще. Вы мною располагайте… Я могу всё: ветчину нарезать, бутылки откупорить… — Да нет, зачем же. Тем более что на кухню нужно проходить мимо детской, а дети спят… — Как! У вас есть дети, и вы, плутовка этакая, молчите? Да ведь я обожаю детей. Они сразу подружатся с большим дядей. Я им сделаю разные кораблики, бумажные треуголки… Хе-хе! Я сейчас пойду к ним повозиться. — Извините, но это неудобно. Они уже заснули. Вообще, я думаю, что управлюсь сама… Она быстро повернулась и ушла. «Рубаха-парень» сжался и, превратившись в «меланхолика», обратился к группе дам, сидевших в углу около пальмы. Я подошёл к ним, опустился на стул и, свеся голову, вздохнул. — Я вам не помешаю? Дамы умолкли и взглянули на меня. Я подпёр подбородок рукой и задумался. Все молчали. Я провёл рукой по волосам, будто отгоняя мучительные мысли, и прошептал: — Как тяжело! — Что… тяжело? — спросила участливо одна из дам. — Это, всё… Этот блеск и шум… К чему он? В жизни человека на каждом шагу самообман! Две дамы встали и сказали третьей: — Пойдём, mesdames. Вы не видели новую картину в кабинете? Пойдём, посмотрим. Я остался с четвёртой дамой. Чутьё моё подсказывало, что я наделал ряд ложных шагов и поэтому являлась настоятельная необходимость загладить всё это… Выручить должен был «рубаха-парень», но с примесью старческих покровительственных ноток, свойственных пожилому бонвивану, общему любимцу. — Прыгаете всё? — спросил я равнодушно. — Как… прыгаю? — Ещё не замужем? — Нет, я девушка. — А-а… Сердечко-то, наверно, ток-ток делает… Я засмеялся добрым старческим смешком. — Женишка вам найти надо. Хе-хе. Буду приходить детишек нянчить. Да вы не краснейте — мне ведь можно извинить… — Я замуж не хочу. — Ах вы, моя козочка! Она не хочет замуж!.. Видели вы такое? Небось, когда этакий, какой-нибудь черноусый паренёк прижмёт к себе покрепче да поцелует… — Послушайте! Я не привыкла, чтобы мне так говорили… — Хе-хе! Глазочки, как мышонки, бегают. Ну да молчу, молчу. Я ведь, мой ангелок, приличия знаю и ничего такого не скажу и не сделаю. Пошутить могу, но уж, например, рыбу с ножа есть не буду! Читатель, вероятно, заметил, что я уже несколько раз упоминал об этом неумолимом условии, предъявляемом хорошим тоном человеку из общества. Дело в том, что из всего сложного кодекса светских условностей я знал только одну эту условность и, признаться, берёг её до ужина про запас, — чтобы за ужином одним этим приёмом исправить все предыдущие ложные и неправильные шаги. Увидев меня, распоряжающимся рыбой только при помощи вилки, всякий сразу бы понял, что все предыдущие слова и действия были только чудачеством пресыщенного аристократа. Поэтому я очень обрадовался, когда хозяин вышел из карточной комнаты и пригласил всех к столу. Я сел очень удачно: напротив хозяйки и наискосок от девицы, которая знала меня за добродушного чудаковатого старика. Я ловил на себе их презрительные, сердитые взгляды и думал: «Ничего, миленькие. Светское воспитание не в том, что я заговорил насчёт женихов или там хотел помочь хозяйке по хозяйству! А вот нож для рыбы, хе-хе… Посмотрим, многие ли из вас будут обходиться без помощи ножа…» Скажу прямо и откровенно: это был мой единственный ресурс, единственная надежда исправить первое неудачное впечатление, которое я иногда произвожу на людей. От закуски я отказался и, напустив на себя манеру № 3 (сдержанный аристократизм), стал ожидать рыбы. После закуски подали какую-то зелень и жареных птиц. Мой сосед, отставной полковник, спросил меня: — А вы почему же не кушаете? — Спасибо, не хочется. Вообще, знаете, эта бурная светская жизнь утомляет… — Да-а, — сказал полковник. — И потом, мы, светские люди, прямо-таки окружены условностями. Того нельзя, этого нельзя. Вы знаете, до чего дошла светская изощрённость?.. — До чего? — Немногие это знают, но это верно: вы можете представить, что рыбу теперь едят только одной вилкой… — Да это уже всем известно! — возразил полковник. Я тонко улыбнулся. — Не всем-с. Вот посмотрим-с, когда подадут рыбу. — Да её сегодня, вероятно, не будет, — возразил полковник. — Смотрите, уже подают пломбир. Я побледнел. — Как? Значит, рыбы не будет? — Не знаю, — пожал плечами полковник. — Разве что вам её подадут после пломбира. Сердце моё упало. «Господи, — подумал я, — стоит ли знать все тонкости и ухищрения светской жизни, если их нельзя применить. К чему моя воспитанность, мой лоск? Всё пошло прахом!» Расстроенный, я отказался от пломбира, извинился перед хозяевами («аристократ» и отчасти «меланхолик») и, не досидев до конца ужина, ушёл. Теперь шумиха светской жизни не привлекает меня.