Время — деньги
Лейкин Николай Александрович
Пятый часъ. Время къ вечеру. Смеркается. Кой-гдѣ зажигаютъ фонари. По Литейной, по троттуару бѣжитъ молоденькая дѣвушка, съ кордонкой въ рукахъ. Она въ синемъ суконномъ казакѣ и въ вязанномъ шерстяномъ платкѣ на головѣ, за ней гонится черноусый мужчина въ шинели и въ цилиндрѣ. Онъ то отстаетъ, то равняется съ ней, умильно скашиваетъ глаза и говоритъ:
— Послушайте, милая птичка, гдѣ-же вы живете?
— Не доходя прошедшаго, наканунѣ Казанскаго моста, во вчерашнемъ домѣ, — лукаво отвѣчаетъ дѣвушка и продолжаетъ бѣжать.
— Могу я наконецъ вамъ предложить чашку шеколада?
— Я, кромѣ огуречнаго разсолу, ничего не пью.
Дѣвушка добѣгаетъ да воротъ большаго каменнаго дома и говоритъ: «прощайте».
— Скоро вы выйдете? Могу я васъ дождаться? — спрашиваетъ кавалеръ.
— Ждите.
— Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ?…
— А вы вотъ смотрите во второй этажъ. Коли я махну изъ окна платкомъ, значитъ ждите. Прощайте!
Усатый кавалеръ посылаетъ дѣвушкѣ летучій поцѣлуи. Она скрывается подъ ворота.
— Не видать что-то… Должно быть, надула, шельма! — бормочетъ про себя усатый кавалеръ, стоя на противоположномъ троттуарѣ и пристально смотритъ въ окна втораго этажа.
Около него останавливаются новый тулупъ и гвардейскій солдатъ съ узелкомъ подъ мышкой и тоже смотрятъ.
— Послушайте, господинъ, вы чего это изволите глядѣть? — робко спрашиваетъ тулупъ.
— Ахъ, ты, Господи, вотъ наказаніе-то? — вскрикиваетъ усачъ. Чорта смотрю. Свинячье рыло вонъ въ окнѣ показывается, — съ сердцемъ отвѣчаетъ онъ.
— Бываетъ… — многозначительно произноситъ солдатъ и еще пристальнѣе смотритъ въ окна. У насъ, въ деревнѣ, на колокольнѣ три дня козелъ показывался, а войдутъ, и никого нѣтъ.
— Чего это смотрятъ, землячокъ? — спрашиваетъ у тулупа проходящая женщина съ судками въ рукахъ, изъ которыхъ валитъ паръ.
— Да вонъ въ окнѣ мелькаетъ что-то… нехотя говоритъ тулупъ.
— Мелькаетъ… Такъ чего-жъ вы стоите? Добѣжать-бы да въ колокольчикъ позвониться. Долго-ли до грѣха? Можетъ, пообѣдали да спать легли, такъ и не знаютъ. Съ огнемъ плохая шутка. И не выбѣжишь. Я бы и сама… да у меня господа обѣда ждутъ… трещитъ она.
Толпа, между тѣмъ, увеличивается. Тутъ: и купецъ въ лисьей шубѣ, мальчишка изъ лавки съ корзинкой на головѣ, надѣтой на подобіе кибитки, мастеровой парнишка въ тиковомъ халатѣ и съ утюгомъ въ рукѣ, извозчикъ и какая-то баба съ корзинкой за плечами. Все это смотритъ въ окно.
— Оно спервоначалу завсегда такъ: тихо, тихо, а потомъ огненнымъ языкомъ и выкинетъ, — разсуждаетъ купецъ.
— То-же вотъ когда кирка горѣла… слышится гдѣ-то.
— Кирка что? А ты Апраксинскій пожаръ помнишь? Тогда въ одинъ мигъ и вдругъ занялось!
— Опять мелькнуло! — вскрикиваетъ мальчишка.
— Кавалеръ, чѣмъ такъ-то стоять, добѣжалъ-бы до городоваго, да сказалъ ему… наставительнымъ тономъ произноситъ купецъ. Ныньче вѣдь новое положеніе. Кто первый о пожарѣ увѣдомитъ, — сейчасъ ему три рубля въ зубы.
Между тѣмъ, со всѣхъ сторонъ слышатся слѣдующія восклицанія:
— Занимается. Вонъ кто-то ужь платкомъ махнулъ. Ахъ-ты, Господи! Въ стекла камнемъ пустить, что ли? Поищи, паренекъ, камешка-то!…
Къ толпѣ съ другой стороны улицы переходитъ городовой.
— Это чортъ знаетъ что! Тутъ въ бѣду попадешь! — говоритъ усатый господинъ и поспѣшно отходитъ отъ толпы.
Подошедшій городовой начинаетъ разбирать дѣло.