Виньетки

Электричество заливает праздничным, веселым светом нарядную толпу, обезумевшую от теплого летнего вечера, от запаха заснувшего моря и красивой головокружительной музыки… То и дело мне в лицо летит целая туча разноцветных конфетти, а ноги все время путаются в длинных, назойливых лентах серпантина… Я не менее щедр: мешочек с конфетти быстро пустеет в моих руках, и красивые женщины в больших шляпах шаловливо визжат, уклоняясь от целого водопада, который низвергается на их бледные от электрического света лица с потемневшими глубокими глазами. Впереди меня медленно шла женская фигура, как будто чего-то выжидая и нерешительно оглядывая встречную бурную волну человеческих тел. Сзади я не мог разглядеть — красива она или нет, но, в припадке шумной веселости, попытался опередить ее, держа наготове горсть конфетти… Свет дугового фонаря упал на нее, когда мы поравнялись: сухое, желтое лицо старой девы, тонкие белые губы, собранные мелкими складками, длинный нос и впалая грудь, сожженная долголетним неудовлетворенным желанием, — все это сразу бросилось мне в глаза. Я не разжал занесенную над ней руку, наполненную конфетти, а, брезгливо поморщившись, догнал идущую впереди женщину с круглыми плечами, стройным бюстом, тонким красивым лицом, и — неожиданный вихрь конфетти заставил ее сладко ж пугливо засмеяться. Когда сутолока и шум утомили меня, я свернул на тихую боковую аллею и тихонько пошел по ней, разнеженный ночью, красивой музыкой и женскими улыбками. И тут под тенью акаций я увидел стоящую женщину: сухое, желтое лицо, тонкие бледные губы, собранные в складки, — длинный нос и впалая грудь, сожженная долголетним неудовлетворенным желанием… Женщина стояла ко мне боком, озиралась, чтобы ее не увидели, и, держа в одной руке мешочек, другой — осыпала разноцветными кружочками свою голову, плечи и грудь. — Хочу писать роман, — сказал мне приятель. — Дело хорошее. Пиши. — Большой роман! Есть много вопросов, накопилось много проблем, которые хотелось бы разрешить хоть отчасти. — Тем более — нужно писать. — Да… Большой роман! Этим вечером и думаю засесть за работу. — План у тебя уже готов? — Зачем план? Предрассудок из теории словесности! Прямо — начну. — Да благословит тебя Бог! Мы зашли в писчебумажный магазин, и приятель мой, тщательно выбрав перья, бумагу и чернила, приказал немедленно отослать это к себе. Прошла неделя. Прогуливаясь утром в саду, я вспомнил о приятеле, о его романе и вздумал проведать романиста. Истомленный, похудевший, спал он у письменного стола, окруженный целой горой изорванной, помятой бумаги. Перед спящим лежал большой лист, на котором было написано: Среди обломков двух эпох Роман-хроника В шести частях, с прологом и эпилогом Часть I Глава I. За завесой прошлого Была пора, когда… Я разбудил спящего и, смотря на него в упор, спросил: — Когда — что? — Что, когда что? — Вот ты написал «была пора, когда»… Так, когда — что? Он опустил голову и признался: — Я не знаю. С тех пор прошло два года. Приятель мой до сих пор не уяснил себе: когда — что? Поднимаясь по лестнице меблированных комнат, служивших моим местопребыванием, я наткнулся на площадке на странную группу лиц: полицейского пристава, дворника, швейцара и неизвестного мне господина, кричавшего взволнованным голосом. Крики его сопровождались энергичной жестикуляцией, ударами кулака по перилам и размахиванием какой-то запиской перед самым носом полицейского. — Уверены ли вы, что аноним сообщает правду? — вежливо спрашивал полицейский. — Уверен ли? Убежден!! Я давно замечал, что с ней дело неладно, а эта записка окончательно открыла мне глаза! Здесь — извольте видеть — точно указан час и место их свидания. Мы накроем голубчиков на месте преступления! Но нам нужен еще один свидетель! Не хватает одного свидетеля! Обернувшись на мои шаги, полицейский приложил два пальца к фуражке и сказал: — Не согласитесь ли… В качестве свидетеля… Прелюбодеяние! Предложение было так неожиданно, что я не успел отказаться. — Гм… пожалуй. Разгоряченный господин пожал мою руку, после чего мы всей бестолковой компанией ввалились в переднюю. — № 13?.. — спросил господин, заглянув в записку. — Здесь. Направо. — Отворите! — закричал господин диким голосом, обрушиваясь на запертую дверь. — Отворите, несчастные! Всякое запирательство бесполезно. За дверью послышался испуганный женский крик и потом тихий шепот. — Открывайте!! — бесновался разъяренный господин. — Открывай, жалкая обманщица, и вы, наглый милостивый государь! Из-за двери донесся подавленный крик ужаса и шарканье босых ног по полу. — Именем закона! — сказал полицейский, отстраняя бешеного господина. Дверь распахнулась, и мы увидели то, что, в сущности, ожидали и раньше: перед нами стоял смущенный, растерянный господин в брюках, но без жилета и воротничка… У изголовья смятой кровати безуспешно куталась в одеяло, женщина, хорошенькая, молодая, но с печатью страшного испуга на бледном лице. Сердитый господин, окинув господина, без жилета взглядом, полным уничтожающего презрения, прошипел: негодяй! — и, пройдя мимо него, схватил женщину за белую круглую руку, выше локтя. — Будете ли вы и теперь отпираться, мерзкая женщина, что между вами нет близости?! Она заплакала. — Виноват, — твердо сказал полицейский, — теперь прошу вас не вмешиваться и сдержать на время свое негодование. Разрешите мне сделать некоторые формальности… — Он вынул из портфеля бумагу и сел за стол. — Ваше имя и фамилия, сударыня? Дама прикрыла розовые обнаженные колени сорочкой и сказала сквозь слезы: — Надежда Скаржинская. — Хорошо-с. Ваше имя и фамилия, молодой человек? Господин без жилета взял в руки свой воротничок и, потупясь, ответил: — Павел Скаржинский… — Вы что же… Родственники? — Да. — А как — родственники? — Она — моя жена… Изумленный полицейский обернул лицо к сердитому господину, пришедшему с нами, и воскликнул: — Тогда — кто же вы такой? — Я — Смирнов! Я, господин пристав, давно уже замечал, что между нею и мужем что-то неладно, но, не имея поводов к ревности, не придавал этому значения. Теперь же, когда даже посторонние стали замечать их отношения и писать мне анонимные письма, — я решил изловить их на месте преступления! И вот — как видите!! — Черт знает что такое?! — пожал плечами пристав. — Не правда ли? — подхватил господин Смирнов. — Возмутительно! Я ей этого не забуду… Отец. Сын. Отец. — О, мое дорогое дитя! Сердце разрывается на куски, когда я вспомню, что ты едешь на край света. Сын. — Не плачь, отец! Будем мужественны, Владивосток — это все-таки не край света. Отец. — Подумай! Ты будешь ехать через чуждую страну, наполненную беглыми каторжниками, хунхузами, по ужасной, опасной для всякого, дороге. Доберешься ли ты в целости?! Сын. — Постараюсь добраться. Отец, — Ты ведь, сокровище мое, известишь меня о благополучном прибытии на место? Сын. — О, да! Телеграммой. Отец. — Телеграммой? Гм… гм… Ты не знаешь, кажется, оттуда в Европейскую Россию телеграф берет за каждое слово 15 копеек? Сын. — Конечно. И подепешные дороже. Отец. — Подумать только, что это будет стоить уйму денег… В сущности говоря, что изменится от того, что я узнаю о твоем здоровье на неделю позже? Сын. — Хорошо. Я пришлю заказное письмо. Отец. — Заказное? Это четырнадцать копеек. Недорого, но теперь почта так аккуратна, что и простое письмо дойдет с тем же успехом. Все-таки, вполовину дешевле! Сын. — Отец! Ведь у нас с тобой секретов никаких нет и писать придется всего несколько слов. Пришлю я тебе тогда лучше открытку… Отец (со слезами). — И такого умного ребенка я должен скоро лишиться… Ведь это будет стоить всего три копейки! И я узнаю тогда о судьбе кости от костей моих. (Пауза.) А, знаешь, что?.. Я тебе предложу комбинацию, еще более дешевую… Приехавши во Владивосток, ты зайди в мелочную лавочку и купи на копейку два конверта. Один можешь спрятать до какого-нибудь другого экстренного случая, а на другом напиши мой адрес. Письма никакого не надо — почтовая бумага теперь кусается, — а ты возьми тот обрывок бумаги, в который тебе завернут в лавочке покупку, и, положивши его в конверт, заклей. Потом опусти в почтовый ящик без марки, и я получу здесь доплатное письмо. А когда почтальон доставит его мне по адресу, я не буду совсем доплачивать и вообще откажусь принять его, так как уже буду знать, что мой сын, мое дорогое, обожаемое сокровище, живым и невредимым доехал, куда ему надо!