Вечно-женское

Начался вечер очень мило: я сидел у Веры Николаевны и оживленно беседовал с ней о литературе, о любви, о морях-океанах, о преимуществе жареных пирожков над печеными, об искусстве смешивать духи, о нахалах, пристающих на улицах, и о полной допустимости загробной жизни. Звонок в передней прервал мое заявление о том, что паюсную икру, размятую с сардинами и соком лимона, — никак нельзя приправлять сливочным маслом. — Гм… Звонок… Это, вероятно, моя школьная подруга. Я ее не видела двенадцать лет. «Чтоб ее черт унес», — подумал я. Вслух продолжал: — Я знал даже людей, которые присыпали ее зеленым луком и петрушкой. — Подругу? — удивилась хозяйка. — Икру!.. — Какую? — рассеянно переспросила хозяйка, прислушиваясь. — Паюсную!.. Я ревниво отметил, что внимание ее было уже не около меня, а в передней, откуда доносился стук сбрасываемых ботиков и шелест снимаемых одежд. — Ну да, это она! — просияла хозяйка. — Боже ты мой… двенадцать лет! Ведь мы расстались совсем девчонками! С седьмого класса… Сначала в комнату влетело что-то темно-коричневое, потом ему навстречу шумно двинулось зеленовато-голубое, потом эти два кружащихся смерча соединились, сплелись воедино и образовали один бурный, бешено вращающийся на своей оси смерч, в котором ничего нельзя было разобрать, кроме мелькающих рук, писка и чмоканья… Жуткое зрелище!.. В отношении поцелуев разгон был такой, что инерция еще долго не могла прекратиться. Но на третьей минуте подруга засбоила, то, что называется у коннозаводчиков «сошла с круга», и отстала в одном темпе: именно, хозяйка чмокала ее в то самое время, когда щеки подруги отрывались от хозяйкиных губ; чтобы вознаградить хозяйку за этот холостой поцелуй в воздух, подруга ретиво возвращала лобзанье, но в этот момент хозяйкина щека, в свою очередь, уже отрывалась от подругиных губ, и снова поцелуи, как петарды, безвредно разряжались в воздухе. Наконец смерч распался на свои основные цвета — темно-коричневый и зеленовато-голубой, подруги отдышались, фыркнули, точно запаренные лошади, отчетливо, как по команде, вынули из сумочек какие-то красные палочки, намазали губы, попудрили носы, еще раз обменялись радостными взглядами, и только тогда их внимание обратилось на меня, скромного, забытого, оглушенного, ослепленного шумом и треском. — Позволь тебе представить, Нюра, мой большой друг. Подруга бросила на меня рассеянный взгляд и швырнула в мою сторону, как собаке кость: — Очень приятно. — Я думаю! — самодовольно хихикнул я, радуясь уже тому, что они обратили на меня внимание. — Что вы сказали?! — Я говорю, что Вера Николаевна много мне о вас говорила. Соврал. Для того и соврал, чтобы они обратили на меня хоть какое-нибудь внимание. Но нет ничего ужаснее зрелища двух встретившихся после долгой разлуки подруг. От созерцания такой пары холодеет кровь и свертывается мозг у самого стойкого человека. Они уселись на диван по обе стороны от меня, и с этого момента я превратился в ничтожество, в диванную подушку, через которую можно переговариваться, совершенно ее не замечая. Глаза их восторженно вперились в лица друг друга, а руки сплелись через меня и невозмутимо покоились на моих кротких коленях. — Так вот оно, значит, как, — проворковала хозяйка. — Да-а… — А ты помнишь Кузика? Обе дружно рассмеялись. — Ну, еще бы! «Медам, берит на себе труд». Ха-ха! А где сейчас Лили? — Ну, как же! Она вышла за Савосю Брыкина! — Что ты говоришь?! Вот не думала. А Жужуточка? — Он ведь во Владивосток уехал. Алика на войне убили. — А помнишь Мику в ящике? — Ха-ха-ха… — Какого Мику? — спросил я с наружным интересом. — Ах, этого вам нельзя знать. Не совсем прилично. Костя Лимончик сделался таким интересным, что не узнаешь. На виолончели играет. — Что вы говорите?! — ахнул я, будя внутри себя дремлющий интерес к неведомому виртуозу Косте. — Неужели на виолончели играет? Кто бы мог подумать! Ну и ну!.. — А вы его знаете? — Мм… Нет. — Ну, так и не суйтесь не в свое дело. А где сейчас Григорий Кузьмич?.. — Он же живет до сих пор на Почтовой, 82. Незнакомые имена, фамилии, адреса мелькали передо мной так быстро, будто бы я помимо воли погрузился в чтение старой телефонной книги. На меня перестали обращать какое бы то ни было внимание. Лица горели, глаза сверкали, а из уст, вперемешку со смехом, сыпались десятки Аликов, Жужу точек и Григорий Кузьмичей. Но не такой я человек, чтобы примириться с небрежностью в отношении, подобной мне, важной особы… Мне скучно, на меня не обращают внимания — так мне сейчас будет весело, и меня почтят самым лихорадочным вниманием! Я внутренне подобрался, подстерегая удобный момент для прыжка… — А где теперь тот студент, который, помнишь, за тобой ухаживал? — Адя Берс? — Адя Берс?! — воскликнул я. — Неужели вы о нем ничего не знаете? — А вы с ним знакомы? — Ну!! друзья! Мне его так жалко, что и рассказать невозможно. — А что с ним? — Ну, как же. Сварился. В мыле. — В каком мыле? — Целая история. Жуткая. Вы Костю Драпкина знаете? — Нет… — Ну, еще бы. Так у этого Кости был мыльный завод… — Не тяните, Господи!! — …Как-то раз осматривали они с Адей чан, где варилось мыло. Адя нечаянно оступился, да и вниз! Бух! Я до сих пор не могу опомниться от этого кошмара. Как только умываюсь, так и поглядываю на мыло — вдруг найду Адину пуговицу или клок волос. — Какой ужас! Воображаю горе его сестры Люд-милочки. — Ей все равно, — горестно качнул я головой. — Раздавлена. — ??!! — Сенокосилкой. В имении графа Келлера. В пьяном виде. — Что за вздор?! Разве Люда пила? — Как лошадь. Алкоголизм. Наследственность. Вместе с Жужуточкой и пили. — А вы и Жужуточку знаете? — Как свои пять пальцев. Его повесили в Харбене. Организовал шайку хунгузов. Поймали в опиокурильне. Отбивался как лев. Семь человек. Я достиг своего. Внимание подруг было приковано ко мне всецело. Ротики их доверчиво раскрылись от избытка интереса и груди порывисто дышали. Некоторая мрачность и трагизм, которыми были окрашены последние минуты целой вереницы старых друзей обеих подруг, до известной степени искупалась захватывающим интересом и романтичностью фабулы. Не обошлось и без легкомысленного элемента: Миля пошла на сцену, в кафешантан, и теперь танцует со своим партнером, негром, тустеп. Я сделался душой маленького общества: все-то я знал, обо всех-то я рассуждал с видом близкого приятеля и общего конфидента. Царил я около получаса. После одной из пауз, посвященных отданию последнего долга трагически погибшему при пожаре кинематографа, учителю немецкого языка Кузику, — хозяйка вздохнула и спросила: — А ты помнишь Катину «Липовку»!.. Что с ним? — Я знаю, — вырвался я вперед. — Он женился на цыганке из хора Шишкина, и она его от ревности отравила. Совсем на днях. Сулемой. В пирожке дала. С капустой. Как сноп! Предстоит сенсационный процесс!.. Обе подруги внимательно взглянули в мое лицо. — Кого? — в один голос спросили обе. — Что — кого? — Кого отравили? — Этого самого… Липовку, как вы его… Гм!.. Назвали. Катиного Липовку отравили… Такого человека отравить, а? Здоровяк был. И пел — как малиновка. — Кто? — Да этот же, Боже мой… Липовка! Хозяйка встала с дивана с видом, не предвещавшим ничего для меня доброго и радостного… — Вы знаете, что такое Липовка? — Это… он… Такой… Липовка. По прозвищу. Брюнетик такой. — Послушайте, вы! Нахал вы этакий! «Липовка» — это Катино имение, и оно не могло жениться на цыганке из хора, и его не могли отравить!! Как малиновка он пел, чтоб вы пропали?! Я уже давно заметила, что вы слишком развязно отправляете всех на тот свет. Теперь я понимаю… — Прогони его, — посоветовала разъяренная подруга. — Пусть он уйдет вон! — Ты когда уезжаешь, Нюра? — спросила хозяйка. — Через десять дней. — Так вот что, расторопный молодой человек!.. Уходите и являйтесь не ранее, чем через десять дней. Я накладываю на вас эпитимью. Я цинично захохотал, послал дамам воздушный поцелуй и, крикнув: «Привет от меня Жужутке» — вышел в переднюю. Натягивая пальто, услышал: — Вот нахал-то. Без него, по крайней мере, наговоримся. Послушай, а где Диночка Каплан? — В Курске. Уже четверо детей. Ха-ха-ха! А помнишь апельсинное желе на пикнике?.. — А помнишь… — А помнишь… Неуклюжая громоздкая машина воспоминаний запыхтела и двинулась, увозя упоенных подруг в туманную даль. Эх, жизнь наша! Все мелочь, все тлен, дорогой читатель…