Въ вагонѣ третьяго класса

Поѣздъ, состоящій изъ полутора десятка вагоновъ, ожидаетъ третьяго звонка, чтобы отправиться изъ Петербурга въ Москву. Кондукторы сортируютъ по вагонамъ все еще прибывающую публику. По платформѣ бѣгаетъ какой-то купецъ съ краснымъ потнымъ лицемъ, заглядываетъ въ окна и отыскиваетъ себѣ «мѣстечка поспокойнѣе». Въ правой рукѣ у него объемистая подушка въ розовой ситцевой наволочкѣ, въ лѣвой — корзина, изъ которой выглядываютъ: горлышко полуштофа, куриный задъ и пеклеванникъ. Въ окнахъ вагоновъ третьяго класса виднѣются бороды, окутанные платками головы женщинъ. Все это спѣшитъ перекинуться прощальными словами съ провожающими, стоящими у рѣшетки противъ вагоновъ. Нѣкоторые изъ провожающихъ лѣзутъ за рѣшетку, но служители и полицейскіе «просятъ честью» удалиться. Въ толпѣ слышатся фразы: «скажи Маврѣ, что ежели у ней хлѣба не хватитъ, то пусть Митрофанычу поклонится, а чтобы корову со двора сводить ни — ни…» или «отпиши: что Ваську изъ острога выпустили, аль нѣтъ?» и т. п. Въ одномъ изъ оконъ виднѣется бородатая голова монаха въ клобукѣ. Голова медленно кланяется перевѣсившейся черезъ перила женщинѣ, покрытой ковровымъ платкомъ, и говоритъ: — Передайте поклонъ боголюбивому Петру Захарычу, благочестивой Марьѣ Дементьевнѣ и чадамъ ихъ. Платону Семенычу скажите, что ему за его вкладъ на томъ свѣтѣ будетъ мзда великая, а въ здѣшней жизни воздастся сторицею. — Передамъ, батюшка, передамъ… слезливо отвѣчаетъ женщина. — Какъ пріѣдешь къ Троицѣ-Сергію, то сейчасъ вынь части о здравіи всѣхъ знакомыхъ, говоритъ рыжебородый купецъ своей женѣ, вышедшей къ нему изъ вагона и стоящей на платформѣ. Селиверсту Петровичу привези большую просвирку — человѣкъ нужный. — Перезабудешь всѣхъ такъ-то… Ей-Богу… отвѣчаетъ жена. Вчера бы записать надо… За здравье Лудова-то вынимать, что-ли? — Ну его!.. Второй годъ пятьдесятъ рублей долженъ и не отдаетъ!.. Слышенъ третій звонокъ. Жена наскоро чмокаетъ мужа въ бороду и спѣшитъ садиться. Кондукторы со стукомъ запираютъ двери вагоновъ, раздаются дребезжающій свистокъ оберъ-кондуктора и отвѣтный свистокъ локомотива — и поѣздъ трогается. Въ вагонѣ третьяго класса пахнетъ потомъ, хлѣбомъ и овчинами. Три четверти вагона набито мужиками, бабами, солдатами. Чистая публика держится отдѣльно. Въ ней особенно обращаютъ на себя вниманіе: рослая усатая барыня, расположившаяся со своими подушками и одеялами на двухъ скамейкахъ, армейскій офицеръ и блѣднолицый молодой человѣкъ съ козлиной бородкой, одѣтый въ высокіе лакированные сапоги, шелковую канаусовую рубаху и какую-то фантастическую, по его мнѣнію, русскую поддевку. Тронувшійся поѣздъ ускоряетъ ходъ. У мужиковъ слышенъ гулъ отъ говора. Какой-то пьяненькій наигрываетъ на гармоніи; другой пьяненькій въ замасленной фуражкѣ съ надорваннымъ козырькомъ и въ рваномъ полушубкѣ, подтягиваетъ голосомъ: Захотѣлось намъ узнать да извощика жену… Все это коробитъ усатую барыню. — Ей вы, мужики! — кричитъ она, — коли съ благородными людьми въ вагонѣ ѣдете, такъ пѣсенъ не пѣть и простаго табаку не курить! — А какой-же курить прикажешь? Французскій что-ль? спрашиваетъ пѣвшій пѣсню. — Ты мнѣ не груби, дуракъ, а то тебя на первой станціи высадятъ. Какъ ты смѣешь мнѣ «ты» говорить? — Вишь, какая прыткая! — Ахть ты мерзавецъ? Господинъ офицеръ, заступитесь! обращается барыня къ офицеру. — Перестань-же, или иди и садись въ другое мѣсто, замѣчаетъ офицеръ. — Зачѣмъ, ваше благородіе, намъ въ другое мѣсто? Намъ и здѣсь хорошо, упирается мужикъ. А ежели вамъ, ваше благородіе, эта пѣсня не нравится, такъ мы другую можемъ… Что ты спишь мужичокъ, Вѣдь весна на дворѣ? — Весною-то и спится, отвѣчаетъ, поднимая голову, до сихъ поръ дремавшій старикъ въ худомъ армячишкѣ и лаптяхъ. — Эхъ ты, сѣдая вшивица! Нешто это къ тебѣ относится? Это такъ въ пѣснѣ поется, подбоченивается ломаный козырекъ, оставляя пѣть. — Деревня! Блѣдный молодой человѣкъ въ фантастической поддѣвкѣ внимательно прислушивается къ разговору. — А знаешь ли чья это пѣсня? спрашиваетъ онъ. — А то не знаемъ, что ль? Извѣстно чья, — Молчановская. Молчановъ ее на Крестовскомъ пѣлъ… — Анъ и не знаешь чья. Пѣсню эту написалъ такой-же мужичекъ, какъ и ты. Фамилія его — Кольцовъ. — Написалъ можетъ и Кольцовъ, а поетъ Молчановъ. Это намъ доподлинно извѣстно. Ты, баринъ, объ насъ что думаешь? Мы тоже питерскіе — по этимъ самымъ гуляньямъ-то тоже балты били, били!… — Не называй меня, пожалуйста, бариномъ. Я такой же мужикъ, какъ и ты, говоритъ молодой человѣкъ бъ фантастической поддевкѣ. — Нѣтъ, баринъ, зачѣмъ же? Мы тоже народъ полированный, знаемъ какъ съ кѣмъ обойтись. — Нѣтъ, пожалуйста не называй… Ты видишь, я въ такой же русской одеждѣ, какъ и ты… Пора вамъ забыть слово баринъ. — Нешто это русская на васъ одежа? — Конечно, русская, только франтоватая. Ну что, на побывку въ деревню ѣдешь? — Жену учить ѣдемъ, такъ какъ намъ отписано, что она, шкура, барабанная, съ солдатомъ связавшись. — И не стыдно тебѣ это? Не жаль ее? — А зачѣмъ она Бога забыла? — Ты какой губерніи? — Мы, ваше благородіе, ярославскіе. Дозвольте, ваше благородіе, папироску. — Изволь, изволь… Рваный козырекъ закуриваетъ папиросу и продолжаетъ: — Въ нашей губерніи, ваше благородіе, народъ самый политичный, потому что, почитай, совсѣмъ дома не живетъ, а все либо въ Петербургѣ, либо въ Москвѣ. Кто въ буфетчикахъ, кто въ артельщикахъ, кто по лавкамъ въ прикащикахъ. Теперича всѣ самые что ни на есть именитые купцы — всѣ ярославцы. И вездѣ наши… Нѣтъ такого города, значитъ, чтобы ярославцевъ не было. Одинъ нашъ ярославецъ даже въ арапской землѣ Бразиліи былъ. — Врешь? какъ-же онъ туда попалъ? — Хмѣльной попалъ. Былъ онъ, значитъ, въ Петербургѣ на биржѣ при нагрузкѣ, зашелъ на корабль этотъ самнй, да и заснулъ въ уголкѣ, потому сонъ сморилъ, — хвативши былъ крѣпко, шнапсъ тринкенъ, значитъ. Только просыпается — глядь, анъ ужъ окіанъ море и береговъ не видать. Заревѣлъ онъ и ну проситься у капитана обратно, а капитанъ ему: нѣтъ, говоритъ, другъ любезный, коли, говоритъ, ты на корабль попалъ, такъ и поѣзжай съ нами, такъ какъ мы теперь въ Бразилію ѣдемъ и семь тысячъ верстъ отъѣхали. Ну и привезли въ Бразилію. Хотѣлъ онъ ѣхать обратно — тыщу рублевъ требуютъ, потому тридцать три тысячи верстъ. Гдѣ мужику такія деньги взять? Туда-сюда, и остался тамъ на прожитіи, Христа ради побираясь. Женатый былъ; въ деревнѣ жена и двое ребятъ остались. Ну, извѣстно, человѣкъ къ бабѣ привычный; крѣпко загрустилъ безъ бабы. А тамъ въ Бразиліи этой бабы хоть и есть, только черныя такія и серьгу въ ноздрѣ носятъ. Думалъ, думалъ онъ да и рѣшилъ: что жь, хоть и черная баба, а все Божій даръ. Взялъ да и женился, потому такое положеніе есть, кто тридцать тысячъ верстъ отъѣдетъ отъ своего мѣста, то закону препона полагается и при живой женѣ жениться можно; женился на черной бабѣ, и пошли у нихъ дѣти полубѣлыя. Только съ бабой онъ, значитъ, живетъ, а самъ все помышляетъ, какъ-бы въ Россею… Кажиный день выходитъ на берегъ моря и какъ завидитъ корабликъ, — сейчасъ кричитъ: братцы мои, нѣтъ ли межъ васъ земляковъ ярославцевъ, повезите въ Россею за дарма. Кричалъ, кричалъ, и что жь ты думаешь, ваше благородіе, нашлись ярославцы — довезли. Хотѣлъ въ тѣ-поры и жену свою черную съ ребятишками взять и на корабль ихъ привезъ, да тѣ, какъ увидали на кораблѣ икону, такъ и шарахнулись отъ страха въ море и перетонули. И какъ только онъ, ваше благородіе, пріѣхалъ въ Питеръ, — сейчасъ его за своевольную отлучку въ Сибирь. — Да ты не сочинилъ эту исторію? — Зачѣмъ сочинять, ваше благородіе; отъ сродственниковъ этого мужика слышалъ. — Еще разъ тебя прошу: не называй меня ни бариномъ, ни благородіемъ, и въ доказательство тебѣ, что я не баринъ, а мужикъ, мы съ тобой на станціи выпьемъ по стакану водки. — Станція Колпино! возглашаетъ черезъ нѣсколько времени кондукторъ. Поѣздъ остановился. — Такъ выходи на платформу, тамъ выпьемъ водки! Пригласи, кстати, и твоего товарища, что на гармоніи игралъ, говоритъ молодой человѣкъ въ фантастической поддевкѣ и выходитъ изъ вагона. — Эй, гармонія! кричитъ надорваный козырекъ. Пойдемъ со мной! Тиролецъ этотъ, что со мной сидѣлъ, водку пить зоветъ!