Технические слова

На собрании фабрично-заводского комитета выступил заведующий культотделом и сказал: — Поступило заявление от секретаря ячейки комсомола о необходимости борьбы с укоренившейся привычкой ругаться нехорошими словами. Всемерно поддерживаю. Особенно это относится к старшим мастерам: они начнут что-нибудь объяснять, рта не успеют раскрыть, как пойдут родным языком пересыпать. Получается не объяснение, а сплошная матерщина. Все молчали. Только старший мастер недовольно проговорил: — А как же ты объяснишь? Иной только из деревни пришел, так он, мать его, ничего не понимает, покамест настоящего слова не услышит. А как полыхнешь его, — сразу как живой водой сбрызнут. — Товарищи, бросьте! Семь лет революции прошло. Первые годы, когда трудно было, вам не предлагали, а теперь жизнь полегче пошла. Ну, если трудно, выдумайте какое-нибудь безобидное слово и употребляйте его при необходимости. Положим так: «Ах ты, елки-палки»!.. Старый мастер усмехнулся и только посмотрел на соседа, который тоже посмотрел на него. — Детская забава… — Да, уж не знают, что выдумать. — Трудно будет, не углядишь за собой, — сказал рабочий с серебряной цепочкой на жилетке. — Ведь они выскакивают, не замечаешь как. — Товарища попросите следить. — Что ж он так и будет следом за тобой ходить, товарищ-то этот? Он тебе в рот наперед не залезет, а уж когда двинешь, что он сделает; это не воробей, за хвост не поймаешь. — Да, это верно, что не замечаешь. Я как-то в театре с товарищем был, — сказал другой рабочий. — Ну разговорились в буфете, барышни тут кругом. Я всего и сказал-то слова два; гляжу, барышни как брызнут чего-то. То теснота была, дыхнуть нечем, а то так сразу расчистилось, просто смотреть любо. Вздохнули свободно. Только товарищ мне говорит: «Ты, — говорит, — подержался б маленько». — «А что?» — спрашиваю. — «Да ты на каждом слове об моей матушке вспоминаешь». — А вот за каждое слово штраф на тебя наложить, тогда будешь оглядываться, — сказал заведующий культотделом. — Правильно. Память очистит. — На самом деле, пора ликвидировать. А то наши ребята в девять лет, можно сказать, образованные люди, а мы все с матерщины никак не слезем. — Никак!.. Иной раз даже самому чудно станет: что это, мать твою, думаешь, неужто уж у меня других слов нету! — Вы только сначала плакаты везде развесьте, чтобы напоминало. — Это тогда всю Москву завесить ими придется, — проворчал старый мастер. — А что — на фабрике только нельзя или вообще?.. — спросили сзади. Заведующий культотделом замялся… — За городом, пожалуй, можно, ежели никого поблизости нет. — Вот это так! Мне по морде, скажем, дали, а я, значит, опрометью кидайся на трамвай — и за город. Отвел там душу и тем же порядком обратно. — Да еще выбирай местечко поглуше, чтобы кто-нибудь не услышал, — сказал насмешливый голос. — Уж как начнут выдумывать, так с души воротит. — Итак, товарищи, принято? — Попробовать можно… — Клади со служащих по рублю, с рабочих — по полтиннику. — Что ты, ошалел, что ли! — закричали все в один голос, и даже сам заведующий культотделом, — это всех твоих кишок не хватит. — Ты по копейке положи, и то в неделю без штанов останешься, — сказал старший мастер и прибавил: — ну, прямо слушать тошно, как будто малые ребята, каким сурьезным делом заняты. А что производство от этого пострадает, — это им нипочем. — Итак, товарищи, с завтрашнего дня. — Как с завтрашнего дня? Дай праздники-то пройдут, а то за три дня все месячное жалованье пропустишь. — Верно, уж проведем по-христиански, а там видно будет. Через неделю в мастерские зашел директор. Два крайних парня сидели у станков и ничего не делали. — Вы что ж? — спросил директор. — Недавно поступили… Не знаем как тут… — А старший мастер почему не объяснит?.. — Он начал объяснять, а потом чегой-то плюнул и ушел. — Позовите его… Показался старший мастер, на ходу недовольно вытирая руки о фартук. — Займись с ними, что же ты? Производство страдает, страна напрягает все усилия, а у тебя без дела сидят. Так нельзя. — Сам знаю, что нельзя, — ответил мрачно старший мастер и подошел к парням. — Ну, чего же вы?.. гм… гм… тут не понимаешь?.. елки-палки!.. Ведь тебе русским языком!.. Он недоговорил и плюнул. — Ну, что же? — сказал директор. Старший мастер посмотрел на него, потом сказал: — Отойди-ка малость… — Зачем? — спросил удивленно директор, однако отошел в сторону. Старший мастер оглянулся по сторонам, потом нагнулся к парням и сказал шепотом: — Что же вы, мать вашу!.. Куда ты воротишь! Не видишь?.. — Так бы и говорил, а мы почем знали, — сказали парни. Директор оглянул рабочих, подошел поговорить, но тот, с которым он заговорил, в середине разговора вдруг осекся и оглянулся по сторонам. — Что вы, как вареные, нынче? — сказал директор. — Недовольны, что ли, чем? — Нет, ничего… — А что же, в чем дело?.. Комсомол налаживает работу? Старший мастер, посмотрев исподлобья, сказал: — Налаживает… Скоро так наладит, что никто ничего делать не будет. — А почему прогулов на этой неделе больше? — На стороне много работали, — сказал председатель фабзавкома. — Это почему? — Поистратились маленько, прирабатывали… — На что поистратились? Председатель не знал, что сказать, и оглянулся на подошедшего заведующего культотделом. — На культурные… цели. — Так, милый мой, нельзя. Вы на культурные цели сбор делаете, а материальная сторона терпит убыток. Это я тогда ваши культурные цели к… матери пошлю. Ни в чем меры у вас нет. Вот хоть бы взять эти плакаты: вы их столько понавешали, что куда ни ткнешься, везде они в глаза лезут. Намедни приехал замнарком, осмотрелся этак издали в зале и говорит: «Хорошо посмотреть, сколько у вас плакатов. Это что — лозунги?» А я, признаться, не посмотрел, да и говорю: «Лозунги». А потом к какому плакату ни подойдут, а там все про матерщину. Гляжу, уж мой замнарком что-то замолчал. Я ему диаграммы показываю, а он издали махнул рукой и говорит: «Не надо, я уж читал»… — Конечно, надо и за этой стороной смотреть, потому что эта позорная привычка так въелась, что сами часто страдаем от нее. Вот у нас был один товарищ, ценный работник, доклады хорошо читал по истории революции, но слова одолевали. Бывало, читает все ничего, как до московского восстания дойдет, — так матом!.. Так вот я говорю, что против этого ничего не имею и даже сам всемерно содействовать буду. В самом деле, пора ликвидировать это безобразие. Особливо старшие мастера, они, мать их… ни одного слова сказать не могут без того, чтобы… — Две копейки с вас, товарищ, — сказал подошедший к директору секретарь ячейки комсомола. — Какие две копейки? — За слова. Обругались сейчас. — Когда я ругался? Что ты, мать!.. — Восемь, как за повторение. — Да пойди ты… — Да ну их к черту, гони их! — закричали вдруг все. — Осточертели! — Эти молокососы еще вздумают на голове ходить. — Прямо тоска уж взяла, — к кому ни подойдешь, все молчат. У него спрашиваешь про дела, а он, как чумной, оглядывается по сторонам, потому этими двумя копейками до последнего обчистили. — Верно! От мастеров от старших не добьешься ничего, объяснять совсем перестали. — Покорно благодарю… — сказал старший мастер, — я вчерась за свое объяснение восемь гривен заплатил… — У меня пять человек детей, работаю с утра до ночи, — сказал рабочий с цепочкой, — а я должен ругаться: «Елки-палки»… Прямо вспомнить стыдно, ей-богу. Только что вот на воздухе в праздник и очахнешь немного. — Нет, уж вы, пожалуйста, свое дело делайте, а нам работу не портите, — сказал директор, — а то вы опыт устроили, а завод за неделю только 80% производительности дал. — Молокососы, — закричали сзади, — об деле не думают… только страну разорить… и так нищие. — Пиши резолюцию, — сказал директор. «Ввиду невозможности быстрой отвычки от употребления необходимых в обиходе технических слов, считать принятую культотделом меру преждевременной и слишком болезненной, вредно влияющей на самочувствие и производительность». Какую меру — в протоколе упоминать не будем. Так ладно будет? — В лучшем виде! Завтра же на полтораста процентов нагоним! — крикнули все. А старший мастер повернулся к заведующему культотделом, посмотрел на него и, засучив рукава, сказал: — Ну-ка, господи благослови — бесплатно!