Тайна

Он уверял меня, что с детства у него были поэтические наклонности. — Понимаешь — я люблю всё красивое! — Неужели? С чего же это ты так? — спросил я, улыбаясь. — Не знаю. У меня, вероятно, такая душа: тянуться ко всему красивому… — В таком случае я подарю тебе книжку моих стихов!! Он не испугался, а сказал просто: — Спасибо. Я спросил как можно более задушевно: — Ты любишь ручеёк в лесу? Когда он журчит? Или овечку, пасущуюся на травке? Или розовое облачко высоко-высоко… Так, саженей в шестьдесят высоты? Глядя задумчивыми, широко раскрытыми глазами куда-то вдаль, он прошептал: — Люблю до боли в сердце. — Вот видишь, какой ты молодец. А ещё что ты любишь? — Я люблю закат на реке, когда издали доносится тихое пение… Цветы, окроплённые первой чистой слезой холодной росы… Люблю красивых, поэтичных женщин и люблю тайну, которая всегда красива. — Любишь тайну? Почему же ты мне не сказал этого раньше? Я бы сообщил тебе парочку-другую тайн… Знаешь ли ты, например, что между женой нашего швейцара и приказчиком молочной лавки что-то есть? Я сам вчера слышал, как он делал ей заманчивые предложения… Он болезненно поморщился. — Друг! Ты меня не понял. Это слишком вульгарная, грубая тайна. Я люблю тайну тонкую, нежную, неуловимую. Ты знаешь, что я сделал сегодня? — Ты сделал что-нибудь красивое, поэтичное, — уверенно сказал я. — Вот именно. Сейчас мы едем к Лидии Платоновне. И знаешь, что я сделал? — Что-нибудь красивое, поэтичное? — Да! Я купил букет роскошных белых роз и отослал его Лидии Платоновне инкогнито, без записки и карточки. Это маленькая грациозная тайна. Я люблю всё грациозное. Цветы, окроплённые первой чистой слезой холодной росы… И неизвестно от кого… это тайна. — Так вот почему ты продал свой турецкий диван и синие брюки! — Друг, — страдальчески сказал он. — Не будем говорить об этом. Цветы… Из нездешнего мира… Откуда они? Из чистого горного воздуха? Кто их прислал? Бог? Дьявол? Его глаза, устремлённые к небу, сияли как звёзды. — Да ведь ты не вытерпишь, проболтаешься? — едко сказал я. — Друг! Клянусь, что я буду равнодушен и молчалив… Ты понимаешь — она никогда не узнает, от кого эти цветы… Это маленькое и ужасное слово — никогда. Never-more!.. Когда мы сходили с извозчика, я подумал, что если бы этот человек писал стихи, они могли бы быть не более глупы, чем мои. Мы вошли в гостиную, и хозяйка дома встретила нас такой бурной радостью и водопадом благодарностей, что я сначала даже отступил за Васю Мимозова. — Василий Валентиныч! — воскликнула прелестная хозяйка. — Признавайтесь… Это вы прислали эту прелесть? Вася Мимозов изумлённо отступил и сказал, широко открыв глаза: — Прелесть? Какую? Я вас не понимаю. — Полноте, полноте! Кто же другой мог придумать эту очаровательную вещь. — О чём вы говорите? — Не притворяйтесь. Я говорю об этом роскошном букете! Взгляд его обратился по направлению руки хозяйки, и он закричал так, как будто первый раз в жизни видел букет цветов: — Какая роскошь! Кто это вам преподнёс? Хозяйка удивилась: — Неужели это не вы? Без всякого колебания Вася Мимозов повернул к ней своё грустное лицо и твёрдо сказал: — Конечно, не я. Даю вам честное слово. Тут только она заметила меня и радушно приветствовала: — Здравствуйте! Это уж не вы ли сделали мне такой царский подарок? Я отвернулся и с деланным смущением возразил: — Что вы, что вы! Она подозрительно взглянула на меня. — А почему же ваши глазки не смотрят прямо? Признавайтесь, шалун! Я глупо захохотал. — Да почему же вы думаете, что именно я? — Вы сразу смутились, когда я спросила. Вася Мимозов стоял за спиной хозяйки и делал мне умоляющие знаки. Я тихонько хихикал, смущённо крутя пуговицу на жилете: — Ах, оставьте. — Ну конечно же вы! Зачем вы, право, так тратитесь?! Избегая взгляда Мимозова, я махнул рукой и беззаботно ответил: — Стоит ли об этом говорить! Она схватила меня за руку. — Значит, вы? Вася Мимозов с искажённым страхом лицом приблизился и хрипло воскликнул: — Это не он! Хозяйка недоумевающе посмотрела на нас. — Так, значит, это вы? Лицо моего приятеля сделалось ареной борьбы самых разнообразных страстей: от низких до красивых и возвышенных. Возвышенные страсти победили. — Нет, не я, — сказал он, отступая. — Больше никто не мог мне прислать. Если не вы — значит, он. Зачем вы тратите такую уйму денег? Я поболтал рукой и застенчиво сказал: — Оставьте! Стоит ли говорить о такой прозе. Деньги, деньги… Что такое, в сущности, деньги? Они хороши постольку, поскольку на них можно купить цветов, окроплённых первой чистой слезой холодной росы. Не правда ли, Вася? — Как вы красиво говорите, — прошептала хозяйка, смотря на меня затуманенными глазами. — Этих цветов я никогда не забуду. Спасибо, спасибо вам! — Пустяки! — сказал я. — Вы прелестнее всяких цветов. — Merci. Всё-таки рублей двадцать заплатили? — Шестнадцать, — сказал я наобум. Из дальнего угла гостиной, где сидел мрачный Мимозов, донёсся тихий стон: — Восемнадцать с полтиной! — Что? — обернулась к нему хозяйка. — Он просит разрешения закурить, — сказал я. — Кури, Вася, Лидия Платоновна переносит дым. Мысли хозяйки всё время обращались к букету. — Я долго добивалась от принёсшего его: от кого этот букет? Но он молчал. — Мальчишка, очевидно, дрессированный, — одобрительно сказал я. — Мальчишка! Но он старик! — Неужели? Лицо у него было такое моложавое. — Он весь в морщинах! — Несчастный! Жизнь его, очевидно, не красна. Ненормальное положение приказчиков, десятичасовой труд… Об этом ещё писали. Впрочем, сегодняшний заработок поправит его делишки. Мимозов вскочил и приблизился к нам. Я думал, что он ударит меня, но он сурово сказал: — Едем! Нам пора. При прощании хозяйка удержала мою руку в своей и прошептала: — Ведь вы навестите меня? Я буду так рада! Merci за букет. Приезжайте один. Мимозов это слышал. Возвращаясь домой, мы долго молчали. Потом я спросил задушевным тоном: — А любишь ты детскую ёлку, когда колокола звонят радостным благовестом и румяные детские личики резвятся около дерева тихой радости и умиления? Вероятно, тебе дорога летняя лужайка, освещённая золотым солнцем, которое ласково греет травку и птичек… Или первый поцелуй тёплых губок любимой женщи… Падая с пролётки и уже лёжа на мостовой, я успел ему крикнуть: — Да здравствует тайна!