Суд

Когда же настал срок последнему дню, то вострубил Архангел в золотую трубу, сотрясая небо и разверзая землю. И восстало из несметных могил множество мертвых, наполнявших землю, и облеклось плотию. С живых же спали ветхие земные одежды. И все они, живые и мертвые, предстали на Страшный Суд нагие, подобно прародителям до грехопадения. Нелицеприятный Судия восседал на престоле из облаков, осененных радугою и пронизанных молниями. И были двое великих отверстых врат по сторонам престола. Одни, направо, вели в зеленый, сияющий сад, а из левых шел крутой спуск в дикое и черное ущелье, мгла которого изредка озарялась колыханьем багровых подземных огней. Посредине же возвышались серебряные весы с золотыми чашами, и приставлены были к обоим концам коромысла два ангела, взвешивать добрые и худые дела человеческие. Подходили к тем весам поочередно все рожденные от женщины и, выслушав свой приговор, шли, по мере содеянного ими, направо, в жилище вечной радости, или налево, в геенну огненную… И вот привели перед престола мужика. Весь он грубый, потресканный и темный, как земля: весь в коросте и мозолях. Но только держит себя крепко и безбоязненно. Ангел ему шепчет на ухо: — Какой ты несуразный. Здесь трепетать полагается. Мужик ему отвечает: — А чего мне бояться. Довольно мы пред земными судьями натрепетались. Стою перед единым Судьею праведным. Весь в его мудрой воле. Судия же спрашивает: — Что ты делал, мужик? — Мы-то? Пахали, боронили, сеяли, косили, молотили, за скотиной ходили… Все вокруг хлебушка… А которые малоземельные, или земля неродяща, те по городам добывали. Плотника, каменщики, извозчики, землекопы, банщики. Мало ли чего еще… Потом — кровью всю Россию полили. — Сам-то всегда ли сыт бывал?.. — Со всячиной, Батюшка. Часом с квасом, порой с водой. Случалось, и лебеде бывали рады. Мы не господа. — Грешил много ли? — Без конца и без числа, Владыко. Пьяницы мы, и воришки, и снохачи, и обманщики. Да ведь, Господи, — темный мы народ, серый, ничему не ученый… все одно, как слепые щенята… живем в грязи, да в бедности… — На Бога роптал? — Этого, пожалуй, не бывало. Больше говорил: Божья воля, Бог дал, Бог взял. — Иди же с миром! — сказал Судия. — Много ты потрудился, надо тебе отдохнуть. Святитель Николай! Иди-ка сюда, прими земляка. Подошел седенький Угодник в стареньких ризах, обнял мужика и повел в святые ворота. И издали был слышен мужиков голос: — Ах, Микола Милостивый, какие у вас овсы-то ядреные! После мужика пришел солдат. Весь простреленный и порублены!. Белая рубаха на нем — в ночь перед сражением чистую надел, чтобы к Богу исправнее явиться — вся в крови. Спрашивает Судия: — За что дрался, солдат? — Так что за Веру, Царя и Отечество, Господи. — Много ли народу побил? — Не могу знать, Господи. Куда пуля летит — не видно, а в атаке нешто сосчитаешь? — Грешил много ли? — Грехи мои солдатские все перед Тобою, Господи. — Лежачего же добивал ли? — Никак нет, Владыка. Мы воины православные. — Пленных не обижал ли? — Никак нет. Сам, бывало, не доешь, а ему и хлеба, и каши, и порцию. Ему труднее. — Начальники к тебе всегда ли были справедливы?— Всякое бывало. А ты им прости, Всемилостивый. — Молодец ты, солдат, — сказал Судия и позвал громко: — Воины мои любезные, Георгий Победоносец и ты, российский витязь, князь Невский Александр. Возьмите же воина сего и отведите с почетом в рай. И двойную порцию ему. — Покорнейше благодарю, Господи! — воскликнул солдат. Потом приблизился к Престолу страшный разбойник. Пал он лиц, лицом на землю, и завопил громко: — Не спрашивай меня, Господи! Тебе все известно! Смердят мои грехи к небу и вопиют о возмездии без всякой жалости! Молю тебя об одном: пошли меня туда, где огонь пожарче и где дьяволы самые свирепые… Судия же говорит: — Ведомо мне: был однажды пожар, и в доме, объятом пламенем, осталось малое дитя, еще не умевшее ходить. Не ты ли, разбойник, бросился тогда в огонь и вынес младенца невредимым, окутав его своей одеждой? — Господи! — вскричал разбойник. — Не засчитывай мне этого дела! Ведь не одна любовь меня толкнула тогда лезть в огонь. Кругом люди стояли… Хотелось своей храбростью пофорсить. — А почему же имя свое утаил? Почему скрылся незамеченным? — Да стыдно стало, Господи! Разбойник, душегуб и вдруг… Нет, не милуй меня, не милуй, Всемилостивый… — А не ты ли после ушел в монастырь, приняв ангельский чин? Не ты ли вериги носил и власяницу? Не ты ли денно и нощно омывал слезами покаяния свою совесть? Не ты ли в схиму постригся и возложил на себя обет вечного молчания? — Господи! Свою душу я спасал, свою только душу! Но ни одну загубленную мною душу не вернули мои молитвы к жизни. Ничего не весит все мое покаяние перед единой моей злодейской мыслью, Всеблагой! Тогда спросил Судия громко: — Вы все, невинно загубленные сим разбойником, приявшие от него смерть без святого покаяния, прощаете ему? Как будто вздох пронесся, точно ветер зашелестел. «Прощаем, прощаем. За большое страдание прощаем». — Нет, Владыка, не прощай! — возопил разбойник. — Вовеки я на них глаз не посмею поднять. Не щади, не щади меня, Милостивый. — Хорошо же, будь по-твоему, — сказал Судия. — Сойди ты в ад на мучения. Очистись и я позову тебя. Иди же. И пропал разбойник в черном ущелье, куда указывал ему дорогу вниз своим пылающим мечом архистратиг Михаил. Пламенные языки взвились над ним и сникли. Таки один за другим представали перед Судией люди всех веков и всех народов. Привели также одного грешника в очках и с длинными волосами. — Кто ты?— спросил Судия. — Я? Я — социал-демократ! — ответил спрашиваемый скромно и гордо. — Что ты совершил в своей земной жизни?— Я перестраивал мир сообразно законам желудка. — Что ты для этого сделал? — Я разрушал все созданное до меня бессознательным человечеством. — Религию? — Это опиум для народа. — Бога? — Его нет. — Красоту? — Выдумка праздной буржуазии. — Семью? — Вредный пережиток. — Жалкое существо! — сказал с печалью во взоре Судия. — По крайней мере, посадил ли ты хоть одно дерево при дороге, чтобы усталый путник освежился и отдохнул в его тени? — Нет. Я не признаю частной благотворительности. — Приласкал ли ты когда-нибудь ребенка? — Зачем? Я учил его классовой борьбе. — Отер ли ты слезы страдающего? — Нет, я говорил ему о мести… — Ты никогда не ошибался? — Никогда. Судия задумался. После долгого молчания он сказал: — Значит, я ошибся. Я допустил зло, ибо без него не было бы действенным добро. Мудрость не существует без глупости. Трава для ягненка, ягненок для тигра, шкура тигра для человека. Все в мире нужно и уравновешено. Один этот человек враждебен мне и не нужен в моих будущих творческих замыслах. Наказать его? Но он не знает своей вины. Простить? Но он не поймет и прощения. Иуда и Диявол поймут, а он не поймет. Что же мне с ним делать? И после минутного размышления Судия сказал: — Вот что! Не существуй более. Отныне и вовеки. Раздался легкий треск. Социал-демократ растворился в небытии навсегда. И ничто в мироздании не дрогнуло, не шевельнулось.