Собачьи мемуары

43-го числа. Если в Петербурге кто сейчас и в моде, — так это мы, собаки. О нас только и разговоров, наше имя у всех на устах. На каждом шагу слышим: — Собачья жизнь! В квартире собачий холод! Голоден, как собака! Собаке — собачья смерть! А однажды я сама, своими ушами слышала: — Писатель Горький стоит перед советской властью на задних лапках. Так что отныне я могу называть Горького коллегой: оба пишем, оба умеем на задних лапках стоять. 53-го этого месяца. Не только мы, но и наш язык стал входить в моду. Один человек шел по улицам и говорит другому: — Вот пошел глав кав арм. Услышав собачьи звуки, я вежливо ответила: «гав, гав, арр!», но потом приятельницы объяснили мне, что я ввязалась в разговор совершенно неуместно. Люди разговаривали о главнокомандующем кавказской армией. 0027-го числа. Разговору о нас много, а жрать нечего. Мой хозяин раньше хоть корочку хлеба швырял на пол, а теперь я по целым часам сижу против стола и все время так виляю хвостом, что он даже делается горячий. Намек прозрачный, но хозяин делает вид, что не понимает… Хуже того, — вчера я нашла на заднем дворе баранью кость с немножечком мяса, приволокла домой и спрятала под комод до ужина. Семья хозяина увидела это, все бросились под комод, вынули кость и стали варить из нее суп, а меня выгнали из дому, — я думаю, с тайной надеждой, что я приволоку еще чего-нибудь. Ужасно как есть хочется. Как собаке. 721-го числа. Мы вошли в такую моду, что вчера, например, приятельница по секрету сообщила мне: — Знаешь, говорят, у хлебных лавок выросли хвосты. — Длинные? — С полверсты. — Ого! Воображаю, сколько в них блох. Число забыла. Видела хвост хлебной лавки. Мало похож на наш. Правда, вертеть им можно как угодно, но и только. — Зачем этот хвост? — спросила я мизерную собачонку, шнырявшую подле. — На хлеб. Стань сзади и ты получишь хлеб. Неглупо. Вежливо встала сзади всех, — ждала, ждала, — вдруг говорят: — Хлеб получит только первая половина хвоста! Хорош был бы мой хвост, если бы я одну его половину питала, а другую нет. Расходясь, все говорят: — Собачья жизнь… Приятно, но не сытно. Сегодняшнее. Украла у мальчишки нищего кусочек хлеба, как дура, притащила домой, — опять хозяева отняли. Меня только погладили (подавитесь вы своим глаженьем), а маленькая дочка, глотая хлеб, просила: — Мама, отдай меня в собаки! Число собачье. Отчаяние и ужас! Я знаю, что все собаки отвернутся от меня с презрением, но я больше не могу: пойду на улицу просить милостыню! Мне, породистой собаке, протягивать лапу, стоять на задних лапках, как какому-нибудь Горькому! Но… будь что будет! Чувствую, что вся покраснела от морды до кончика хвоста, когда, впервые в жизни, пролаяла сакраментальные слова: — Подайте хлебца честной русской собаке! И пошло с тех пор… Число такое-то. Мое место на углу Невского и Владимирского — оказалось настолько интересным и доходным, что уже две собаки предлагают купить его за бараний череп и половину дохлой крысы… Уже почти все собаки клянчат по углам милостыню. Развратила нас коммуна.