Славный ребёнок

Проснувшись, мальчик Сашка повернулся на другой бок и стал думать о промелькнувшем, как сон, вчерашнем дне. Вчерашний день был для Сашки полон тихих детских радостей: во-первых, он украл у квартиранта полкоробки красок и кисточку, затем пристав описывал в гостиной мебель и, в-третьих, с матерью был какой-то припадок удушья… Звали доктора, пахнущего мылом, приходили соседки; вместо скучного обеда всё домашние ели ветчину, сардины и балык, а квартиранты пошли обедать в ресторан — что было тоже неожиданно-любопытно и непохоже на ряд предыдущих дней. Припадок матери, кроме перечисленных весёлых минут, дал Сашке ещё и практические выгоды: когда его послали в аптеку, он утаил из сдачи двугривенный, а потом забрал себе всё бумажные колпачки от аптечных коробочек и бутылочек и коробку из-под пилюль. Несмотря на кажущуюся вздорность увлечения колпачками и коробочками, Сашка — прехитрый мальчик. Хитрость у него чисто звериная, упорная, непоколебимая. Однажды квартирант Возженко заметил, что у него пропали тюбик с краской и кисть. Он стал запирать ящик с красками в комод и запирал их таким образом целый месяц. И целый месяц, каждый день после ухода квартиранта Возженко, Сашка подходил к комоду и проверял, заперт ли он? Расчёт у Сашки был простой — забудет же когда-нибудь Возженко запереть комод… Вчера как раз Возженко забыл сделать это. Сашка, лежа, даже зажмурился от удовольствия и сознания, сколько чудес натворит он этими красками. Потом Сашка вынул из-под одеяла руку и разжал её: со вчерашнего дня он всё носил в ней аптекарский двугривенный и спать лег, раздевшись одной рукой. Двугривенный, влажный, грязный, был здесь. Налюбовавшись двугривенным, Сашка вернулся к своим утренним делишкам. Первой его заботой было узнать, что готовит мать ему на завтрак. Если котлеты — Сашка поднимет капризный крик и заявит, что, кроме яиц, он ничего есть не может. Если же яйца — Сашка поднимет такой же крик и выразит самые определённые симпатии к котлетам и отвращение к «этим паршивым яйцам». На тот случай, если мать, расщедрившись, приготовит и то, и другое, Сашка измыслил для себя недурную лазейку: он потребует оставшиеся от вчерашнего пира сардины. Мать он любит, но любовь эта странная — полное отсутствие жалости и лёгкое презрение. Презрение укоренилось в нем с тех пор, как он заметил в матери черту, свойственную всем почти матерям: иногда за пустяк, за какой-нибудь разбитый им бокал, она поднимала такой крик, что можно было оглохнуть. А за что-нибудь серьёзное, вроде позавчерашнего дела с пуговицами, она только переплетала свои пухлые пальцы (Сашка сам пробовал сделать это, но не выходило — один палец оказывался лишним) и восклицала с лёгким стоном: — Сашенька! Ну что же это такое? Ну как же это можно? Ну как же тебе не стыдно? Даже сейчас, натягивая на худые ножонки чулки, Сашка недоумевает, каким образом могли догадаться, что история с пуговицами — дело рук его, Сашки, а не кого-нибудь другого? История заключалась в том, что Сашка, со свойственным ему азартом, увлекся игрой в пуговицы… Проигравшись дотла, он оборвал с себя всё, что было можно: штанишки его держались только потому, что он всё время надувал живот и ходил, странно выпячиваясь. Но когда фортуна решительно повернулась к нему спиной, Сашка задумал одним грандиозным взмахом обогатить себя: встал ночью с кроватки, обошел, неслышно скользя, всё квартирантские комнаты и, вооружившись ножницами, вырезал всё до одной пуговицы, бывшие в их квартире. На другой день квартиранты не пошли на службу, а мать долго, до обеда, ходила по лавкам, подбирая пуговицы, а после обеда сидела с горничной до вечера и пришивала к квартирантовым брюкам и жилетам целую армию пуговиц. «Не понимаю… Как она могла догадаться, что это я?» — думал Сашка, натягивая на ногу башмак и положив по этому случаю двугривенный в рот. Отказ есть приготовленные яйца и требование котлет заняло Сашкино праздное время на полчаса. — Почему ты не хочешь есть яйца, негодный мальчишка? — Так. — Как — так? — Да так. — Ну, так знай же, котлет ты не получишь! — И не надо. Сашка бьёт наверняка. Он с деланной слабостью отходит к углу и садится на ковер. «Бледный он какой-то сегодня», — думает сердобольная мать. — Сашенька, милый, ну, скушай же яйца! Мама просит. — Не хочу! Сама ешь. — А, чтоб ты пропал, болван! Вот вырастила идиота… Мать встает и отправляется в кухню. Съев котлету, Сашка с головой окунается в омут мелких и крупных дел. Озабоченный, идёт он прежде всего в коридор и, открыв сундучок горничной Лизаветы, плюёт в него. Это зато, что она вчера два раза толкнула его и пожалела замазки, оставшейся после стекольщиков. Свершив акт правосудия, идет на кухню и хнычет, чтобы ему дали пустую баночку и сахару. — Для чего тебе? — Надо. — Да для чего? — Надо! — Надо, надо… А для чего надо? Вот — не дам. — Дай, дура! А то матери расскажу, как ты вчера из графина для солдата водку отливала… Думаешь, не видел? — На, чтоб ты пропал! Желание кухарки исполняется: Сашка исчезает. Он сидит в ванной и ловит на пыльном окне мух. Наловив в баночку, доливает водой, высыпает сахар и долго взбалтывает эту странную настойку, назначение которой для самого изобретателя загадочно и неизвестно. До обеда ещё далеко. Сашка решает пойти посидеть к квартиранту Григорию Ивановичу, который находится дома и что-то пишет. — Здравствуйте, Григориваныч, — сладеньким тонким голоском приветствует его Сашка. — Пошёл, пошёл вон. Мешаешь только. — Да я здесь посижу. Я не буду мешать. У Сашки определённых планов пока нет, и всё может зависеть только от окружающих обстоятельств: может быть, удастся, когда квартирант отвернется, стащить перо или нарисовать на написанном смешную рожицу, или сделать что-либо другое, что могло бы на весь день укрепить в Сашке хорошее расположение духа. — Говорю тебе — убирайся! — Да что я вам мешаю, что ли? — Вот я тебя сейчас за уши да за дверь… Ну? — Ма-ама-а!!! — жалобно кричит Сашка, зная, что мать в соседней комнате. — Что такое? — слышится её голос. — Тш!.. Чего ты кричишь, — шипит квартирант, зажимая Сашке рот. — Я же тебя не трогаю. Ну, молчи, молчи, милый мальчик… — Ма-ама! Он меня прогоняет! — Ты, Саша, мешаешь Григорию Ивановичу, — входит мать. — Он вам, вероятно, мешает? — Нет, ничего, помилуйте, — морщится квартирант. — Пусть сидит. — Сиди, Сашенька, только смирненько. «Черти бы тебя подрали с твоим Сашенькой», — думает квартирант, а вслух.говорит: — Бойкий мальчуган! Хе-хе! Общество старших любит… — Да, уж он такой, — подтверждает мать. За обедом Сашке — сплошной праздник. Он бракует все блюда, вмешивается в разговоры, болтает ногами, руками, головой, и, когда результатом соединённых усилий его конечностей является опрокинутая тарелка с супом, он считает, что убил двух зайцев: избавился от ненавистной жидкости и внёс в среду обедающих весёлую, шумную суматоху. — Я котлет не желаю! — Почему? — Они с волосами. — Что ты врёшь? Не хочешь? Ну и пухни с голоду. Сашка, заинтересованный этой перспективой, отодвигает котлеты и, притихший, сидит, ни до чего не дотрагиваясь, минут пять. Потом решив, что наголодался за этот промежуток достаточно, пробует потихоньку живот: не распух ли? Так как живот нормален, то Сашка дает себе слово когда-нибудь на свободе заняться этим вопросом серьёзнее — голодать до тех пор, пока не вспухнет, как гора. Обед окончен, но бес хлопотливости по-прежнему не покидает Сашки. До отхода ко сну нужно ещё зайти к Григорию Ивановичу и вымазать салом всё стальные перья на письменном столе (идея, родившаяся во время визита), а потом не позабыть бы украсть для сапожникова Борьки папирос и вылить баночку с мухами в Лизаветин сундук за то, что толкнула. Даже улегшись спать, Сашка лелеял и обдумывал последний план: выждавши, когда всё заснут, пробраться в гостиную и отрезать красные сургучные печати, висящие на ножках столов, кресел и на картинах… Они очень и очень пригодятся Сашке.