Скорая помощь

Если бы одна из мировых конференций происходила не в роскошном палаццо, украшенном бронзой, мрамором и коврами, а происходила бы она на берегу честной русской реки, то вот бы как протекали ее заседания по русскому вопросу. Пустынный, неприветливый, унылый берег реки… В реке тонет человек. Его судорожно сжатая рука то показывается на поверхности воды, то снова скрывается, а когда из воды на несколько секунд показывается голова, — тихий воздух оглашается страдальческим воплем. На берегу кучка людей. Расселись на камушках, смотрят. Кто посасывает коротенькую трубочку, кто жует табак, кто затягивается сигарой. Смотрят. — Сэр! Никак там человек в воде? — Да, мусью, он, кажется, тонет. — Да, и мне тоже кажется. Для простого купания это слишком судорожно. — Я думаю, он просто в водоворот попал. Как вы думаете, какой он национальности? — Безусловно, русский! — Н-да… нет ли огонька, сэр? Проклятая сигара второй раз тухнет. — Сделайте ваше такое одолжение. Гм… да! А ведь, знаете, может потонуть человек! — И очень просто. — А хорошо бы спасти его, а? — Замечательно бы. — Взять бы да вытащить! — Да на сухое бы место! — Да суконкой бы его хорошенько растереть! — Да коньяку бы ему влить в рот! — Пожалуй, я бы суконку дал! — А я бы коньяку полбутылочки пожертвовал! — Ну?.. — Что ну?.. — Вся остановка за тем, что вытащить его надо. — Еще бы не надо. И как еще надо! — Взять бы за волосы… — Ну, что вы. Как же можно такой некультурный способ! Да позволь я себе сделать такую грубость — рабочая партия в нашей Палате такой бы запросище двинула! — Тогда, может быть, сделаем так: бросим ему в воду и суконку, и коньяк — пусть сам разотрется и выпьет. Бросили. — Не долетело. Видите, потонуло. — Н-да! Если бы у меня не новый френч, да не холодная бы вода, я бы… — Знаете что? Мысль! Давайте бросим ему спасательный круг? — А где он? — Он в сторожке у старого сторожа. — А сторож где?.. Дома? — Нет, он в гостях у знакомых. — Не пошел ли он в таверну «Рыбий глаз» в Нижнем Городе, а если его и там нет, надо искать у его сестры. А может, и у зятя. Можно сначала послать к его знакомым, нет его там — пошлем в таверну, нет в таверне — к сестре, нет у сестры — к зятю. — Значит, сторожка заперта? — Заперта. А нельзя ли взломать дверь? А то, того и гляди, этот потонет! — Что вы, как же можно ломать чужую дверь? Давайте пошлем за ключом к сторожевым знакомым! — А если он уже оттуда ушел? — Значит, в таверне. — А кого мы пошлем? — А вот мальчишка бежит. Эй, мальчик, алло! Старого сторожа из сторожки, в которой спасательный круг, знаешь? Возьми у него ключ от спасательного круга. Для этого пойди сначала к знакомым, потом в «Рыбий глаз», нет его там — пойди к зятю, потом к сестре… — Сейчас не могу — для мамы в аптеку бегу. — Вот, осел-то! Ну, сбегай в аптеку, отнеси лекарство, а потом и иди за сторожем! Когда мальчик скрылся с глаз, кучка людей успокоилась и снова вернулась к безмятежному курению, жеванию и посасыванию. — Сэр! — Мусью?.. — Я думаю, что мы сделали все, что могли. — О, yes! — Мы не вытащили его за волосы! — Потому что это было бы насилием! — Мы не взломали двери сторожки! — Потому что это было бы незакономерно! — И, наконец, бросили ему суконку и коньяк! — Не наша вина, что все это потонуло! — Глядите-ка! Не кажется ли вам, что пузыри пускает? — Конечно: это от удовольствия, что помощь близка. Старого сторожа нашли только к вечеру. На пленарном заседании конференции. Избранник рабочей партии, — он как раз в этот день произносил очередную речь, посвященную возрождению России. ТОСКА ПО РОДИНЕ Гнилая константинопольская погода. С неба падают редкие капли скудного дождя, будто кто-то сверху брызгает облысевшим кропилом. Над крышей что-то взвизгивает и ревет: очевидно, это черти украли христианскую душу и никак не могут ее поделить. Но в ночлежке, где на нарах сгрудились несколько русских, тепло. Даже душно. Не спится. Идет тихий разговор, часто прерываемый длинной ленивой зевотой. — Сволочи эти большевики! Какого черта из-за них я должен болтаться тут в турецкой ночлежке?! Кто я есть? Я есть русский человек! Значит, я должен жить в России. — Это ты верно. Ежели ты, скажем, скрипка, то должен лежать в скрипичном футляре. А эти скоты засунули скрипку в флейточный футляр! Рази можно? — Почему теперь — Рождество Христово — и дождь. Как так возможно? Я, может быть, об эту пору не переношу дождя. Мне снег нужен… — Хороши снега у нас в Москве! Нормальные. Полозья скрипят, бубенцы на ванькиных клячах звенят. Вот жилось! Я раз это от Курского вокзала в Газетный переулок ездил — два пальца отморозил. Вот это была жизнь! Не жизнь, а масленица. — А мы тоже раз с компанией в Петровский парк ездили, а они возьми для смеху и столкни меня в снег! А сами — деру. Эх, жилось!! — Ну, и что же? — Насчет чего? — Да вот в снегу-то. Ведь не до сих же пор ты там лежишь? — Зачем до сих пор? И часу не прошло — пьяные купцы подобрали. Воспаление легких было. — Чего же ты теперь радуешься, дурак? — Как же мне не радоваться, если я тогда полтора месяца у себя на Малой Кисловке пролежал. Лежу в чистенькой постельке, доктор каждый день, а в окно — рябина в снегу, а на снеге голубые бриллиантики от солнышка горят. Тепло, в печке дрова гудят, а предо мной яички всмятку и котлетка, только что изжаренная. И все кругом говорят: — Ах, мы, Семен Николаевич, так об вас беспокоились, так беспокоились!.. А теперь кто разве будет беспокоиться? Черта с два! — Да, мы, русские, больше к русскому привыкши. Какая тут в Константинополишке была Пасха? Греческая мизерия! А там, — как колокола зальются, забухают, залепечут — век бы слушал! Хорошие времена… — У меня во время Светлой заутрени, помню, как-то хлюст портмоне из кармана выдернул. Тогда я, помню, поймал его за руку, да так похристосовался, что он у меня волчком завертелся, а теперь бы… — Чего теперь бы? — А теперь бы я все карманы ему сам растопырил: бери, тащи, мил человек, — только бы мне еще хоть полчасика у Василия Блаженного со свечкой постоять, колоколов послушать. — А я смотрю так: вот попал я однажды там, в Москве, в участок — по пьяному делу товарища по Кузнецкому на своей единоутробной спине возил — так что ж вы думаете? Дал мне околоточный два раза по шее, дураком назвал и в какую ни на есть комнату посадил. Действительно, в те времена дураком я был, потому что обидно мне сделалось и даже плакал. А теперь бы… — Что ж теперь? Сам бы околоточного бил, что ли? — Ну, действительно! Разве можно околоточного бить? Я его уважаю. А теперь бы я год бы целый у него в участке просидел и получал бы каждый час по шее, и «дурака» бы с моим удовольствием выслушивал… Только бы мне этим воздухом участочным подышать. Крепкий дух, но приятный. Тут тебе и сапогом кожаным, и махоркой, и вообще. Родной это дух, братцы вы мои, участочный, и ни на какой букет я его не променяю. Кто-то невидимый мечтательно дополняет: — В Охотном раду тоже запах был невредный. — У нас в Москве и сирень пахнет лучше, чем где. Я раз в Петровском парке так-то вот под сиренью сидел, вдыхал это самое… Вдруг двое выскочили: «Скидавай, — говорят, — пиджак…» Чудесные ребята! Я бы с ними сейчас даже пива в Трехгорном выпил. Замечательные были времена. — Что ж, отдал? — Чего?.. — А пиджак! — Как же не отдать, если они враз за горло, тут и штаны отдашь! Ей-Богу, доведись так теперь — то я бы сейчас все время под сиренью сидел и пиджаки им отдавал. Рассказчик, заметив молчаливое недоумение слушателей, добавляет, как бы извиняясь: — Небо очень голубое было. Чистое. Московское. Не жалко мне пиджаков. — Да, жилось благородно. Я там один журнальчик редактировал. Ну, и ахнул однажды что-то очень неподходящее насчет Столыпина, Петра Аркадьевича. Приходит утром пристав нашей части и так вежливо говорит: «Иван, — говорит, — Степаныч, вот вам бумажка. Штраф в 500 рублей за оскорбление в печати высших лиц». Я тогда, признаться, выругался крепко, — потому что обидно 500 рублей платить, но вынимаю я деньги, — а он еще и извиняется. «Поверьте, — говорит, — если бы моя воля, я бы ни за что, но распоряжение начальства. Вы бы, — говорит, — Иван Степаныч, были поосторожнее. Черт с ними, пишите о чем-нибудь дозволенном, — хоть полицию ругайте, — мы привыкши». И так этот приставишка растрогал меня, что пал я ему в объятья, и долго мы плакали, как два брата. — Врешь ты все! — Чего вру? — А вот, что с приставом в объятьях плакали. — Это почему же вру, скажите на милость? — Да потому, что не будет тебе пристав плакать, хучь ты его озолоти. Они были серьезная, деловая публика. — Ну так что? — А то, что, значит, ты и врешь. — Ну, хорошо, ну пусть вру, но ведь трогательно? — Трогательно-то оно трогательно. Однако надо бы уже и спать… Все кряхтя укладываются. Редкие капли, скатывающиеся с невидимого облысевшего кропила, робко, с подлой трусостью, постукивают в окна. — Разве это дождь? — с ядовитой улыбкой говорит человек, поймавший вора у Светлой заутрени. — Нет, у нас в России — вот это дождь!.. Как маханет тебя — так либо ревматизм, либо насморк на три недели!.. Хорошо жить там, и нету другого такого подобного государства.