Руководство для лентяев

— Заказное письмо — штука опасная, а с простым я всегда справлюсь. — Как же ты справишься? — А это смотря по тому: если мне его посылают или если я? — Ну, если ты? — Ага… Видишь ли: я его совсем не посылаю. Ты ведь знаешь — нет ничего труднее, как написать письмо. Ты можешь несколько часов потерять на чтение глупейшей книжонки, можешь ночь проиграть в шахматы; наконец, можешь просто, сидя в кресле и уставившись бессмысленным взором в ковёр, размышлять целый час — есть ли рифма к слову «барышня»? Но у тебя никогда не найдётся двадцати минут, чтобы ответить на письмо. В манере отвечать на письма есть какая-то особая психология: получив письмо, ты думаешь: «Эге, уж на это-то письмо я отвечу. Обязательно нужно немедля написать!» И вот, если ты не присел сейчас же, сию минуту, сию секунду к письменному столу — ты на это письмо никогда не ответишь. Ни-ког-да! Конечно, тебе и в голову не придёт — отвечать в ту же минуту… Ты думаешь: «успеется завтра!» И кладёшь письмо в боковой карман, где уже лежат несколько сиротливых «безответных» писем, края которых истёрлись и бумага на сгибах разваливается. «Положу, — думаешь ты, — поближе, чтобы завтра вспомнить». Но у «завтра» есть свой рок. У всякого «завтра» есть своё «завтра» — такое уютное, спокойное, отодвигающее на один день проклятую каторжную работу писания ответа на письмо. Проходит три—четыре «завтра», и тебя начинают грызть упрёки совести. Они могут тебя грызть, как тигры, но письма ты всё-таки не напишешь. Почему? Какое проклятие сидит в этом правиле? Постепенно ты начинаешь ненавидеть письмо, которое причиняет такие муки твоей совести… Перебирая завалявшуюся в кармане пачку, перемешанную со сбившимися в комок шерстинками твоего суконного пиджака, ты думаешь: «Отвечать на это проклятое письмо уже поздно… Выброшу-ка я его, чтобы оно не смущало моей душеньки». Письмо вместе с другими, уже отслужившими свою странную службу — мучить адресата укорами совести, — выбрасывается, и пустой карман пиджака жадно раскрывает свою пасть для новой серии безответных писем. — Как же ты оправдываешься перед человеком, пославшим письмо? — Заказное или простое? — Всё равно… — Э, нет! Тут целая пропасть. Заказное письмо — вещь предательская, пославший его всегда спокоен, если у него в кармане имеется расписка. Правда, расписки эти иногда теряются, но на это рассчитывать рискованно. А тут ещё завели моду посылать важные письма с обратными расписками. От такого письма никак не отопрёшься. — А от простого? — Сколько угодно. Встречаешься ты, спустя три—четыре месяца со своим корреспондентом. Развязно радуешься: «А, здравствуйте! Как поживаете? Что это о вас ни слуху ни духу?» Он смотрит на тебя с негодованием и сурово говорит: «Свинья вы, свинья! Я вам три письма послал и хоть бы на одно был ответ! Простая вежливость должна бы…» Ты моментально делаешь лицо человека, не могущего в себя прийти от изумления и ужаса: «Вы?! Мне?! Три письма?!» — «Да-с. Я. Вам. Три письма». Тут требуется, чтобы в голосе твоём дрожала обида: «Слушайте… Вы, конечно, знаете, как я люблю своего покойного отца. Так вот — клянусь вам его жизнью, что ни одного вашего письма не получал!» — «Но этого не может быть! — говорит поражённый простак. — Я ведь три письма послал!..» Горькая улыбка старого либерала искажает твои черты: «Ах, русский почтамт… Вы же знаете… Разве на него можно положиться. Вообще, наш режим»… Яд сомнения уже влит в его душу. Он думает: «Чёрт его знает — может быть, в самом деле, на почте крадут. Человек отцом клянётся, что не получал, да и физиономия у него честная». Лёд сломан… Вы дружески садитесь на диван и принимаетесь взапуски ругать русские почтовые порядки. — Ну, да. Это понятно. Ну а как же ты поступаешь, если тебе не ответ нужно было кому-нибудь написать, а просто этакое какое-нибудь важное извещение или справки, которые ты клятвенно обещал выслать уезжающему человеку через три дня. — Как я поступаю? Я собираюсь их ему выслать, потому что я честный человек и люблю держать слово… Но в первый день я не высылаю, потому что есть второй и третий день, на второй день у меня есть в запасе третий, третий распадается на утро, день и вечер, а вечер распадается, в свою очередь, на две части: когда ещё можно послать письмо, но я не успеваю, и когда уже нельзя послать письмо, — и я его поэтому не посылаю. Вот почему мой адресат не получает письма. — Понимаю; когда он возвращается из поездки, ты начинаешь прятаться, избегать встречи… — Наоборот! Я еду прямо к нему и, смело глядя ему в глаза, первым долгом бросаю саркастическое: «Нечего сказать! Хорошо… Очень хорошо!» Конечно, он уже приготовился обрушиться на меня целой тучей упрёков и брани, но мой тон сбивает его с толку. «В чём дело, — беспокойно говорит он, — что такое „хорошо“»? — «Да вы-то… Хоть бы открыточку забросили мне с благодарностью за исполненное поручение»… Негодованию его нет пределов. «Вам? Благодарность? За то, что вы проманежили меня зря несколько дней, справок не выслали, данных не сообщили и вообще подвели меня самым жестоким образом?» Тут уж вскипаю и я: «Как? Вы осмелитесь утверждать, что не получили моего письма с подробными справками? Голубенького конверта в четверть листа с письмом, написанным на бумаге, окаймлённой сиреневым бордюром? Ещё у меня не было десятикопеечной марки и я наклеил несколько копеечных»… Эти подробности ошеломляют его. «Вы говорите, голубенький конверт и копеечные марки?..» «Ну да. Жёлтенькие такие. Зубчики по краям». Бьёт себя в грудь: «Ну, ей-богу же, не получал! Честное слово». Я немного успокаиваюсь: «Вы даёте честное слово, что не получали?» — «Даю!» — «В таком случае, ничего не понимаю. Сам написал, отнёс, не доверяя прислуге, и опустил в почтовый ящик. Ещё жёлтые такие ящики… Правда?» — «Ну да, жёлтые», — устало говорит он. «Ну, вот видите! Ох, эта наша российская почта! Вот оно, всеобщее разгильдяйство и неуважение к чужой собственности. Вы подумайте: из-за того, что какой-нибудь там почтальон, зайдя в трактир, забыл под столом сумку с письмами — я должен волноваться, подозревать вас в том, что вы скрыли из каких-то целей получение письма… Прямо холодный ужас!..» После этого ему уже не до укоров и нападок на меня — впору хоть самому оправдаться и извиниться передо мной. — Гм… да! Я вижу, это целая наука. И ты со всеми письмами так делаешь? — Увы! — Вот оно что! Теперь я понимаю, куда пропало письмо, которое ты, по твоим словам, писал мне в прошлом году. — Ей-богу, писал! Уж тебе-то я, брат, написал. Я честный человек и даром честного слова не дам. Других — это верно, надувал, но тебе как раз написал. И если уж оно пропало, то в этом не в шутку, а самым серьёзным образом виновата почта. Правда, это было не год тому назад, а четырнадцать месяцев. Ещё, помню, бумага не подходила к конверту и пришлось край бумаги срезать. Да вот тебе смешная подробность, которая до сих пор у меня в памяти: срезывая край бумаги, я отрезал и несколько слов письма, так что получилась курьёзная фраза: «Прижимаю тебя»… а «к груди» — отрезано. Хи-хи. И ещё помню, чтобы подшутить над тобой, я в адресе на конверте написал: «Его превосходительству». Нет уж, это письмо, брат, верное. Обещал написать и написал. Человек, упрекавший своего друга в том, что он обманул его, как и других, с помощью своей системы — посмотрел на этого друга, улыбнулся и сказал: — Ну, успокойся. Ты мне никакого письма не обещал написать год тому назад и о пропаже его мне не говорил. Я это сейчас только придумал…