Редкий фотографический аппарат

За Зурбаганом, в местности проклятой самим богом, в голой, напоминающей ад степи, стояла каменная статуя, изображающая женщину в сидячем положении, с руками, поднятыми вверх, к небу, и глазами, опущенными к земле. Никто из жителей окрестностей Зурбагана не мог бы указать происхождения этой статуи, никто также не мог объяснить, кого изображает она. Жители прозвали статую «Ленивой Матерью» и с суеверным страхом обходили её. Как бы то ни было, это ничтожное каменное отражение давно прошедшей и давно мёртвой жизни волей судьбы и бога уничтожило двух людей. Смеркалось, когда старый рудокоп Энох вышел за границу степи, окружающей Зурбаган. В рудниках Западной Пирамиды Энох заработал около двух тысяч рублей. Его жена, мать и брат жили в Зурбагане, он шесть месяцев не видал их. Торопясь обнять близких людей, Энох ради сокращения пути двинулся от железнодорожной станции хорошо знакомыми окольными тропинками, сперва — лесом, а затем, где мы и застаём его, — степью. Ему оставалось не более двух часов быстрой ходьбы. Несколько дождевых капель упало на руки и лицо Эноха, и рудокоп поднял голову. Тревожный, бледный свет угасающего солнца с трудом выбивался из-под низких грозных туч, тяжко взбиравшихся к зениту над головой путника. Фиолетовая густая тьма зарокотала вдали глухим громом, полным ещё сдерживаемой, но готовой разразиться неистово ярости. Энох сморщился и прибавил шагу. Скоро дождь хлынул ливнем, а из грома, закипев белым трепетом небесных трещин, выросли извилистые распадения молний. Почти непрерывно, с редкими удушливыми моментами тишины, ударял гром. Содрогающийся ослепительный блеск падал из тёмных туч вниз на крыльях ветра и ливня. Энох, смокший насквозь, не шёл, а бежал к «Ленивой Матери». Он и раньше видал её, а теперь, заметив её издалека, поспешил под её сомнительное прикрытие. Статуя то появлялась, то исчезала, смотря по силе небесных вспышек. Достигнув подножия двухсаженного изваяния, Энох увидел, что меж ногами идола сидит, как в будке, плохо одетый человек. Человек этот пристально смотрел на него. Рудокоп не был трусом, но деньги, зашитые в его кожаном поясе, гроза, действующая на нервы, и уныло замкнутое лицо неизвестного испортили ему настроение, которое, несмотря на дождь, благодаря близости дома было до этого весьма бодрым. Он кивнул сидевшему и опёрся плечом о квадратное колено изваяния. Успев заметить, что неизвестный держит в руках старое одноствольное ружьё, что лицо его трудно представить улыбающимся и что на его левой руке не хватает среднего пальца, Энох сказал: — Хорошее местечко выбрали вы себе, сосед. Правда, из-за этого колена мне не бежит, как раньше, вода за воротник, но всё-таки брызжет на голову. Сидевший внимательно осмотрел Эноха и кивнул головой. — Вы от станции? — спросил он. — Да. — Значит, сбились с дороги. Нужно было забирать левее, к холмам. — Я здешний, — возразил рудокоп. — Все дороги я знаю, но это направление сокращает путь. — Сокращает путь? — повторил незнакомец. — Возможно… Судя по костюму, вы работали в горах на западе? — Работал, — неохотно ответил Энох и замолчал. Сердце его, вдруг затосковав, сжалось. Незнакомец не сказал ничего, кроме самых естественных при этой оригинальной встрече фраз, но рудокопу захотелось уйти. Сунув руку в карман, где лежал револьвер, он украдкой посмотрел на сидевшего. Тот, опустив глаза, легонько посвистывал. Ветер усилился. Уши Эноха начали уже привыкать к неистовому громовому рёву, но тут раздался такой взрыв, что он невольно нагнул голову. Молния чрезвычайной силы и длительности замела степь. Неизвестный сказал: — Давно уже собираюсь я навестить рудники. Там хорошо платят. — Да, хорошо! — вздрогнул и слишком поспешно вздохнул Энох. — Знаете, хорошо там, где нас нет. Вот когда я был молодым, тогда действительно зарабатывал, а теперь — старость… собачья жизнь… А что, — продолжал он, намекая на профессию охотника, — разве лисицы и бобры ходят теперь без шкур? Незнакомец, ничего не ответив, снова опустил голову. — Пойду, пожалуй, — сказал Энох, — небо проясняется. — Что вы! Идут новые тучи! — Это ничего… ветер стихает. — Ого! Ревёт, как водопад! — Да и дождь, кажется, сдал. Надо идти. Сказав это, Энох крепко сжал в кармане револьвер и шагнул в степь. Через мгновение за его спиной стукнул выстрел, и пуля, выскочив меж лопаток сквозь грудь, разорвала сердце. Энох упал около статуи. Неизвестный, вложив новый патрон, смотрел некоторое время, скосив глаза, как слабо шевелятся на земле руки убитого, сводимые судорогой агонии, затем, встав, присел на корточки возле Эноха. — Глупо было бы не воспользоваться случаем при виде такого толстого кожаного пояса, — сказал он. — А он ещё толковал мне о лисьих шкурках! Нет! Я, старый Бартон, знаю, что делаю. Ну-ка, поясок, вскройся! Он разрезал ножом трехфунтовое утолщение пояса и с руками, полными денег, удалился на сухое место меж ногами статуи, где, перегрузив добычу в карманы, сидел несколько минут, стараясь побороть возбуждение убийством и сообразить, в какую сторону удалиться. Когда это было решено им в пользу одного из кабаков Зурбагана, Бартон встал и вышел под дождь. Тут ожидала его крупная неприятность. Волна белого огня молнии, сопровождаемая потрясающим небесным ударом, одела статую с вершины до земли жгучей, сверкающей пеленой, и Бартон, потеряв сознание, ткнулся лицом в землю. Часа два оглушённый и мёртвый лежали рядом. Тучи, отдав земле всю бешеную влагу, скрылись, и над ночной степью показались тихие звёзды. Холод ночи оживил Бартона. Шатаясь, с трудом поднялся он на занывших руках, потом сел, хватаясь за обожжённый затылок. Сознание медленно возвращалось к нему. Отдохнув, он направился в Зурбаган. К вечеру следующего дня в одну из Зурбаганских больниц доставили пьяного, сильно израненного ножами в драке человека. Его звали Бартон. Он, страшно ругаясь, рассказал, что его товарищи вздумали смеяться над ним, уверяя, будто на его шее существует татуировка, и высказали предположение, что кто-нибудь подшутил над ним во время пьяного сна, поместив рисунок на таком странном месте. Он, разумеется, парень горячий и т. д., и себя в обиду не даст и т. д., и сейчас же схватился за нож и т. д., и его исколотили. Он рассказывал это в то время, когда ему делали перевязку. Доктор, зайдя сзади, посмотрел на шею Бартона. — Какое-то синее пятно, — сказал он, — вероятно, синяк. — Вот это может быть, — подхватил Бартон, рассматривая рану выше локтя, из которой обильно текла кровь. — Я никому не позволю смеяться, ей-богу. Доктор, щурясь, нагибался всё ближе к Бартоновой шее. — Когда тебя так хватит громом, как хватило меня, — продолжал Бартон, — я думаю, будет синяк. — А вас хватило? — спросил доктор. — Ещё как! Я шёл это, понимаете, близ ручья, как треснет сверху! Я и полетел через голову!.. Да ничего, кость здоровая. Доктор взял губку, смочил её и потёр шею Бартона. — Это-то ничего, — сказал тот, — вот в боку дыра — это поважнее. — Ну, всё-таки, — сказал доктор, — лечить, так лечить! Бартон начал стонать. Доктор, приблизив к шее Бартона сильную лупу, увидел интересную вещь. На белой полоске кожи ясно обозначался рисунок синего цвета, похожий на старинные фотографии; контуры его были расплывчаты, но до странности походили на всем известную статую «Ленивой Матери». Поднятые вверх руки статуи обозначались особенно ясно. Внизу с раскинутыми руками и ногами лежал человек. — Да, это синяк, — сказал доктор, — синяк и ничего более… Подождите немного. Он вышел в другую комнату, думая о том, как неожиданно открылся автор преступления, обеспокоившего зурбаганцев. Вскоре явился вызванный в больницу начальник полиции. — Первый раз в жизни слышу о такой штуке! — воскликнул он на заявление доктора. — То ли ещё делает молния, — возразил доктор. — Молния фотографирует иногда ещё удачнее, чем в этом случае. А что вы скажете на свидетельство науки, что молния, не ранив человека, может раздеть его донага, не расстёгивая воротника и манжет и не развязывая башмачных шнурков? Всё это — загадочные явления одного порядка с действием смерча, когда, например, черепицы на крышах оказываются перевёрнутыми в том же порядке, но левой стороной вверх. Нет, снимок вышел удачный. — Надеюсь, — сказал чиновник, — что этих ручных кандалов, что у меня в руках, не снять даже молнии. Я иду надеть их на негатив.