Разговор с прохожим
Толстой Лев Николаевич
Вышел рано. На душе хорошо, радостно. Чудное утро, солнце только вышло из-за деревьев, роса блестит и на траве, и на деревьях. Все мило, и все милы. Так хорошо, что умирать не хочется. Точно, не хочется умирать. Пожил бы еще в этом мире, с такой красотой вокруг и радостью на душе. Ну, да это не мое дело, а хозяина...
Подхожу к деревне; против первого дома, на дороге, ко мне боком, стоит не двигается человек. Очевидно, ждет чего-то или кого-то, ждет так, как умеют ждать только рабочие люди, — без нетерпения, без досады. Подхожу ближе — крестьянин, бородатый, косматый, с проседью, здоровенный, простое рабочее лицо. Курит не цигарку бумажную, а трубочку. Поздоровались.
— Где тут Алексей, старик, живет? — спрашиваю.
— Не знаю, милый, мы нездешние.
Не я нездешний, а мы нездешние. Одного русского человека почти никогда нет (нечто когда он делает что-нибудь плохое, тогда — я). А то семья — мы, артель — мы, обчество — мы.
— Нездешние? Откуда же?
— Калуцкие мы.
Я показал на трубку.
— А сколько в год прокуришь? Рубля три, я чай?
— Три? Не управишься еще на три.
— А что бы бросить?
— Как ее бросишь, привычка.
— Я тоже курил, бросил; как хорошо, легко.
— Известное дело. Да скучно без ней.
— А брось, и скуки не будет. Ведь хорошего в ней мало.
— Что же хорошего.
— Не хорошо, так и делать не надо. На тебя глядя, и другой станет. А пуще всего молодые ребята, Скажут; вот старый курит, а нам и бог велел.
— Так-то так.
— И сын станет, на тебя глядя.
— Известное дело, и сын тоже...
— Так брось.
— Бросил бы, да скучно без ней, едят ее мухи. От скуки больше. Станет скучно, сейчас за нее. Вся беда — скучно. Так скучно другой раз... скучно, скучно, — протянул он.
— А от скуки лучше о душе подумать.
Он вскинул на меня глазами, лицо его вдруг стало совсем другое, внимательное, серьезное, не такое, как прежде, добродушно-шутливое, бойкое, краснобайное.
— Об душе подумать, об душе, значит? — проговорил он, пытливо глядя мне в глаза.
— Да, о душе подумаешь и все глупости оставишь. Лицо его ласково просияло.
— Верно это, старичок. Верно ты говоришь. Об душе первое дело. Первое дело об душе. (Он помолчал.) Спасибо, старичок. Верно это. (Он указал на трубку.) Это что, одни пустяки, о душе первое дело, — повторил он. — Верно ты говоришь. — И лицо его стало еще добрее и серьезнее.
Я хотел продолжать разговор, но к горлу что-то подступило (я очень слаб стал на слезы), не мог больше говорить, простился с ним и с радостным, умиленным чувством, глотая слезы, отошел.
Да как же не радоваться, живя среди такого народа, как же не ждать всего, самого прекрасного от такого народа?