Путешествие с нигилистом

ПУТЕШЕСТВИЕ С НИГИЛИСТОМ Кто скачет, кто мчится в таинственной мгле? Гете. Случилось провести мне рождественскую ночь в вагоне, и не без приключений. Дело было на одной из маленьких железнодорожных ветвей, так сказать, совсем в стороне от «большого света». Линия была еще не совсем окончена, поезда ходили неаккуратно, и публику помещали как попало. Какой класс ни возьми, все выходит одно и то же — все являются вместе. Буфетов еще нет; многие, чувствуя холод, греются из дорожных фляжек. Согревающие напитки развивают общение и разговоры. Больше всего толкуют о дороге и судят о ней снисходительно, что бывает у нас не часто. — Да, плохо нас везут, — сказал какой-то военный, — а все спасибо им, — лучше, чем на конях. На конях в сутки бы не доехали, а тут завтра к утру будем и завтра назад можно. Должностным людям то удобство, что завтра с родными повидаешься, а послезавтра и опять к службе. — Вот и я то же самое, — поддержал, встав на ноги и держась за спинку скамьи, большой сухощавый духовный. — Вот у них в городе дьякон гласом подупавши, многолетие вроде как петух выводит. Пригласили меня за десятку позднюю обедню сделать. Многолетие проворчу и опять в ночь в свое село. Одно находили на лошадях лучше, что можно ехать в своей компании и где угодно остановиться. — Ну, да ведь здесь компания-то не навек, а на час, — молвил купец. — Однако иной если и на час навяжется, то можно его всю жизнь помнить, — отозвался дьякон. — Чего же это так? — А если, например, нигилист, да в полном своем облачении, со всеми составами и револьвер-барбосом . — Это сужект полицейский. — Всякого это касается, потому, вы знаете ли, что от одного даже трясения... паф — и готово. — Оставьте, пожалуйста... К чему вы это к ночи завели. У нас этого звания еще нет. — Может с поля взяться. — Лучше спать давайте. Все послушались купца и заснули, и не могу уже вам сказать, сколько мы проспали, как вдруг нас так сильно встряхнуло, что все мы проснулись, а в вагоне с нами уже был нигилист. Откуда он взялся? Никто не заметил, где этот неприятный гость мог взойти, но не было ни малейшего сомнения, что это настоящий, чистокровный нигилист, и потому сон у всех пропал сразу. Рассмотреть его еще было невозможно, потому что он сидел в потемочках в углу у окна, но и смотреть не надо — это так уже чувствовалось. Впрочем, дьякон попробовал произвести обозрение личности: он прошелся к выходной двери вагона, мимо самого нигилиста, и, возвратясь, объявил потихоньку, что весьма ясно приметил «рукава с фибрами», за которыми непременно спрятан револьвер-барбос или бинамид . Дьякон оказывался человеком очень живым и, для своего сельского звания, весьма просвещенным и любознательным, а к тому же и находчивым. Он немедленно стал подбивать военного, чтобы тот вынул папироску и пошел к нигилисту попросить огня от его сигары. — Вы, — говорит, — не цивильные , а вы со шпорою — вы можете на него так топнуть, что он как биллиардный шар выкатится. Военному все смелее. К поездовому начальству напрасно было обращаться, потому что оно нас заперло на ключ и само отсутствовало. Военный согласился: он встал, постоял у одного окна, потом у другого и, наконец, подошел к нигилисту и попросил закурить от его сигары. Мы зорко наблюдали за этим маневром и видели, как нигилист схитрил: он не дал сигары, а зажег спичку и молча подал ее офицеру. Все это холодно, кратко, отчетисто, но безучастливо и в совершенном молчании. Ткнул в руки зажженную спичку и отворотился. Но, однако, для нашего напряженного внимания было довольно и одного этого светового момента, пока сверкнула спичка. Мы разглядели, что это человек совершенно сомнительный, даже неопределенного возраста. Точно донской рыбец, которого не отличишь — нынешний он или прошлогодний. Но подозрительного много: грефовские круглые очки, неблагонамеренная фуражка, не православным блином, а с еретическим надзатыльником, и на плечах типический плед, составляющий в нигилистическом сословии своего рода «мундирную пару», но что всего более нам не понравилось, — это его лицо. Не патлатое и воеводственное, как бывало у ортодоксальных нигилистов шестидесятых годов, а нынешнее — щуковатое, так сказать фальсифицированное и представляющее как бы некую невозможную помесь нигилистки с жандармом. В общем, это являет собою подобие геральдического козерога. Я не говорю геральдического льва , а именно геральдического козерога . Помните, как их обыкновенно изображают по бокам аристократических гербов: посредине пустой шлем и забрало, а на него щерятся лев и козерог. У последнего вся фигура беспокойная и острая, как будто «счастья он не ищет и не от счастия бежит» . Вдобавок и колера, в которые был окрашен наш неприятный сопутник, не обещали ничего доброго: волосенки цвета гаванна , лицо зеленоватое, а глаза серые и бегают как метроном, поставленный на скорый темп « allegro udiratto ». (Такого темпа в музыке, разумеется, нет, но он есть в нигилистическом жаргоне.) Черт его знает: не то его кто-то догоняет, или он за кем-то гонится, — никак не разберешь. Военный, возвратясь на свое место, сказал, что на его взгляд нигилист немножко чисто одет, и что у него на руках есть перчатки, а перед ним на противоположной лавочке стоит бельевая корзинка. Дьякон, впрочем, сейчас же доказал, что все это ничего не значит, и привел к тому несколько любопытных историй, которые он знал от своего брата, служащего где-то при таможне. — Через них, — говорил он, — раз проезжал даже не в простых перчатках, а филь-де-пом, а как стали его обыскивать — обозначился шульер . Думали, смирный — посадили его в подводную тюрьму, а он из-под воды ушел . Все заинтересовались: как шульер ушел из-под воды? — А очень просто, — разъяснил дьякон, — он начал притворяться, что его занапрасно посадили, и начал просить свечку. «Мне, говорит, в темноте очень скучно, прошу дозволить свечечку, я хочу в поверхностную комиссию графу Лорис-Мелихову объявление написать, кто я таков, и в каких упованиях прошу прощады и хорошее место». Но комендант был старый, мушкетного пороху , — знал все их хитрости и не позволил. «Кто к нам, говорит, залучен, тому нет прощады», и так все его впотьмах и томил; а как этот помер, а нового назначили, шульер видит, что этот из неопытных, — навзрыд передним зарыдал и начал просить, чтобы ему хоть самый маленький сальный огарочек дали и какую-нибудь божественную книгу: «для того, говорит, что я хочу благочестивые мысли читать и в раскаяние прийти». Новый комендант и дал ему свечной огарок и духовный журнал «Православное воображение» , а тот и ушел. — Как же он ушел? — С огарком и ушел. Военный посмотрел на дьякона и сказал: — Вы какой-то вздор рассказываете! — Нимало не вздор, а следствие было. — Да что же ему огарок значил? — А черт его знает, что значил! Только после стали везде по каморке смотреть — ни дыры никакой, ни щелочки — ничего нет, и огарка нет, а из листов из «Православного воображения» остались одни корневильские корешки. — Ну, вы совсем черт знает что говорите! — нетерпеливо молвил военный. — Ничего не вздор, а я вам говорю — и следствие было, и узнали потом, кто он такой, да уже поздно. — А кто же он такой был? — Нахалкиканец из-за Ташкенту. Генерал Черняев его верхом на битюке послал, чтобы он болгарам от Кокорева пятьсот рублей отвез , а он, по театрам да по балам, все деньги в карты проиграл и убежал. Свечным салом смазался, а с светилем ушел. Военный только рукою махнул и отвернулся. Но другим пассажирам словоохотливый дьякон нимало не наскучил: они любовно слушали, как он от коварного нахалкиканца с корневильскими корешками перешел к настоящему нашему собственному положению с подозрительным нигилистом. Дьякон говорил: — Я на его чистоту не льщусь, а как вот придет сейчас первая станция — здесь одна сторожиха из керосиновой бутылочки водку продает, — я поднесу кондуктору бутершафт , и мы его встряхнем и что в бельевой корзине есть, посмотрим... какие там у него составы... — Только надо осторожнее. — Будьте покойны — мы с молитвою. Помилуй мя, боже... Тут нас вдруг и толкнуло, и завизжало. Многие вздрогнули и перекрестились. — Вот оно и есть, — воскликнул дьякон, — наехали на станцию! Он вышел и побежал, а на его место пришел кондуктор. Кондуктор стал прямо перед нигилистом и ласково молвил: — Не желаете ли, господин, корзиночку в багаж сдать? Нигилист на него посмотрел и не ответил. Кондуктор повторил предложение. Тогда мы в первый раз услыхали звук голоса нашего ненавистного попутчика. Он дерзко отвечал: — Не желаю. Кондуктор ему представил резоны, что «таких больших вещей не дозволено с собой в вагоны вносить». Он процедил сквозь зубы: — И прекрасно, что не дозволено. — Так желаете, я корзиночку сдам в багаж? — Не желаю. — Как же, сами правильно рассуждаете, что это не дозволяется, и сами не желаете? — Не желаю. Взошедший на эту историю дьякон не утерпел и воскликнул: «Разве так можно!» — но, услыхав, что кондуктор пригрозил «обером» и протоколом, успокоился и согласился ждать следующей станции. — Там город, — сказал он нам, — там его и скрутят. И что в самом деле за упрямый человек: ничего от него не добьются, кроме одного — «не желаю». Неужто тут и взаправду замешаны корневильские корешки? Стало очень интересно, и мы ждали следующей станции с нетерпением. Дьякон объявил, что тут у него жандарм даже кум и человек старого мушкетного пороху. — Он, — говорит, — ему такую завинтушку под ребро ткнет, что из него все это рояльное воспитание выскочит. Обер явился еще на ходу поезда и настойчиво сказал: — Как приедем на станцию, извольте эту корзину взять. А тот опять тем же тоном отвечает: — Не желаю. — Да вы прочитайте правила! — Не желаю. — Так пожалуйте со мною объясниться к начальнику станции. Сейчас остановка. Приехали. Станционное здание побольше других и поотделаннее: видны огни, самовар, на платформе и за стеклянными дверями буфет и жандармы. Словом, все, что нужно. И вообразите себе: наш нигилист, который оказывал столько грубого сопротивления во всю дорогу, вдруг обнаружил намерение сделать движение, известное у них под именем allegro udiratto. Он взял в руки свой маленький саквояжик и направился к двери, но дьякон заметил это и очень ловким манером загородил ему выход. В эту же самую минуту появился обер-кондуктор, начальник станции и жандарм. — Это ваша корзина? — спросил начальник. — Нет, — отвечал нигилист. — Как нет?! — Нет. — Все равно, пожалуйте. — Не уйдешь, брат, не уйдешь, — говорил дьякон. Нигилиста и всех нас, в качестве свидетелей, попросили в комнату начальника станции и сюда же внесли корзину. — Какие здесь вещи? — спросил строго начальник. — Не знаю, — отвечал нигилист. Но с ним больше не церемонились: корзинку мгновенно раскрыли и увидали новенькое голубое дамское платье, а в это же самое мгновение в контору с отчаянным воплем ворвался еврей и закричал, что это его корзинка и что платье, которое в ней, он везет одной знатной даме; а что корзину действительно поставил он, а не кто другой, в том он сослался на нигилиста. Тот подтвердил, что они взошли вместе и еврей действительно внес корзинку и поставил ее на лавочку, а сам лег под сиденье. — А билет? — спросили у еврея. — Ну, что билет... — отвечал он. — Я не знал, где брать билет... Еврея велено придержать, а от нигилиста потребовали удостоверения его личности. Он молча подал листок, взглянув на который начальник станции резко переменил тон и попросил его в кабинет, добавив при этом: — Ваше превосходительство здесь ожидают. А когда тот скрылся за дверью, начальник станции приложил ладони рук рупором ко рту и отчетливо объявил нам: — Это прокурор судебной палаты! Все ощутили полное удовольствие и перенесли его в молчании; только один военный вскрикнул: — А все это наделал этот болтун дьякон! Ну-ка — где он... куда он делся? Но все напрасно оглядывались: «куда он делся», — дьякона уже не было; он исчез, как нахалкиканец, даже и без свечки. Она, впрочем, была и не нужна, потому что на небе уже светало и в городе звонили к рождественской заутрене.