Притча о Молочке, овсяной Кашке и сером котишке Мурке

Как хотите, а это было удивительно! А удивительнее всего было то, что это повторялось каждый день. Да, как поставят на плиту в кухне горшочек с молоком и глиняную кастрюльку с овсяной кашкой, так и начнётся. Сначала стоят как будто и ничего, а потом и начинается разговор: — Я — Молочко… — А я — овсяная Кашка… Сначала разговор идёт тихонько, шёпотом, а потом и Кашка и Молочко начинают постепенно горячиться. — Я — Молочко! — А я — овсяная Кашка!.. Кашку прикрывали сверху глиняной крышкой, и она ворчала в своей кастрюле, как старушка. А когда начинала сердиться, то всплывал наверху пузырь, лопался и говорил: — А я всё-таки овсяная Кашка… пум! Молочку это хвастовство казалось ужасно обидным. Скажите, пожалуйста, какая невидаль — какая-то овсяная каша! Молочко начинало горячиться, поднималось пеной и старалось вылезти из своего горшочка. Чуть кухарка недосмотрит, глядит, — Молочко и полилось на горячую плиту. — Ах, уж это мне Молочко! — жаловалась каждый раз кухарка. — Чуть-чуть недосмотришь, — оно и убежит. — Что же мне делать, если у меня такой вспыльчивый характер?.. — оправдывалось Молочко. — Я и само не радо, когда сержусь. А тут ещё Кашка постоянно хвастается: я — Кашка, я — Кашка, я — Кашка… Сидит у себя в кастрюльке и ворчит, ну, я и рассержусь. Дело иногда доходило до того, что и Кашка убегала из кастрюльки, несмотря на свою крышку, — так и поползёт на плиту, а сама всё повторяет: — А я — Кашка! Кашка! Кашка… шшш! Правда, что это случалось не часто, но всё-таки случалось, и кухарка в отчаянии повторяла который раз: — Уж эта мне Кашка!.. И что ей не сидится в кастрюльке, просто удивительно!… Кухарка, вообще, довольно часто волновалась. Да и было достаточно разных причин для такого волнения… Например, чего стоил один кот Мурка! Заметьте, что это был очень красивый кот, и кухарка его очень любила. Каждое утро начиналось с того, что Мурка ходил по пятам за кухаркой и мяукал таким жалобным голосом, что, кажется, не выдержало бы каменное сердце. — Вот-то ненасытная утроба! — удивлялась кухарка, отгоняя кота. — Сколько вчера ты одной печёнки съел? — Так ведь то было вчера! — удивлялся, в свою очередь, Мурка. — А сегодня я опять хочу есть… Мяу-у!.. — Ловил бы мышей и ел, лентяй. — Да, хорошо это говорить, а попробовала бы сама поймать хоть одну мышь, — оправдывался Мурка. — Впрочем, кажется, я достаточно стараюсь… Например, на прошлой неделе кто поймал мышонка? А от кого у меня по всему носу царапина? Вот какую было крысу поймал, а она сама мне в нос вцепилась… Ведь это только легко говорить: лови мышей! Наевшись печёнки, Мурка усаживался где-нибудь у печки, где было потеплее, закрывал глаза и сладко дремал. — Видишь, до чего наелся! — удивлялась кухарка. — И глаза зажмурил, лежебок… И всё подавай ему мяса! — Ведь, я не монах, чтобы не есть мяса, — оправдывался Мурка, открывая всего один глаз. — Потом, я и рыбки люблю покушать… Даже очень приятно съесть рыбку. Я до сих пор не могу сказать, что лучше: печёнка или рыба. Из вежливости я ем то и другое… Если бы я был человеком, то непременно был бы рыбаком или разносчиком, который нам носит печенку. Я кормил бы до отвала всех котов на свете и сам был бы всегда сыт… Наевшись, Мурка любил заняться разными посторонними предметами, для собственного развлечения. Отчего, например, не посидеть часика два на окне, где висела клетка с скворцом? Очень приятно посмотреть, как прыгает глупая птица. — Я тебя знаю, старый плут! — кричит Скворец сверху. — Нечего смотреть на меня… — А если мне хочется познакомиться с тобой? — Знаю я, как ты знакомишься… Кто недавно съел настоящего, живого воробушка? У, противный!.. — Нисколько не противный, — и даже наоборот. Меня все любят… Иди ко мне, я сказочку расскажу. — Ах, плут… Нечего сказать, хороший сказочник! Я видел, как ты рассказывал свои сказочки жареному цыплёнку, которого стащил в кухне… Хорош! — Как знаешь, а я для твоего же удовольствия говорю. Что касается жареного цыплёнка, то я его действительно съел; но ведь он уже никуда всё равно не годился. Между прочим, Мурка каждое утро садился у топившейся плиты и терпеливо слушал, как ссорятся Молочко и Кашка. Он никак не мог понять, в чём тут дело, и только моргал. — Я — Молочко. — Я — Кашка! Кашка-Кашка-Кашшш… — Нет, не понимаю! Решительно ничего не понимаю, — говорил Мурка. — Из-за чего сердятся? Например, если я буду повторять: я — кот, я — кот, кот, кот… Разве кому-нибудь будет обидно?.. Нет, не понимаю… Впрочем, должен сознаться, что я предпочитаю молочко, особенно когда оно не сердится. Как-то Молочко и Кашка особенно горячо ссорились; ссорились до того, что наполовину вылились на плиту, причём поднялся ужасный чад. Прибежала кухарка и только всплеснула руками. — Ну, что я теперь буду делать? — жаловалась она, отставляя с плиты Молоко и Кашку. — Нельзя отвернуться… Отставив Молочко и Кашку кухарка ушла на рынок за провизией. Мурка этим сейчас же воспользовался. Он подсел к Молочку, подул на него и проговорил: — Пожалуйста, не сердитесь, Молочко… Молочко заметно начало успокаиваться. Мурка обошёл его кругом, ещё раз подул, расправил усы и проговорил совсем ласково: — Вот что, господа… Ссориться вообще нехорошо. Да. Выберите меня мировым судьей, и я сейчас же разберу ваше дело… Сидевший в щели чёрный Таракан даже поперхнулся от смеха: «Вот так мировой судья… Ха-ха! Ах, старый плут, что только и придумает!..» Но Молочко и Кашка были рады, что их ссору наконец разберут. Они сами даже не умели рассказать, в чём дело и из-за чего они спорили. — Хорошо, хорошо, я всё разберу, — говорил кот Мурка. — Я уж не покривлю душой… Ну, начнём с Молочка. Он обошёл несколько раз горшочек с Молочком, попробовал его лапкой, подул на Молочко сверху и начал лакать. — Батюшки! Караул! — закричал Таракан. — Он всё молоко вылакает, а подумают на меня. Когда вернулась с рынка кухарка и хватилась молока, — горшочек был пуст. Кот Мурка спал у самой печки сладким сном как ни в чём не бывало. — Ах, ты, негодный! — бранила его кухарка хватая за ухо. — Кто выпил молоко, сказывай? Как ни было больно, но Мурка притворился, что ничего не понимает и не умеет говорить. Когда его выбросили за дверь, он встряхнулся, облизал помятую шерсть, расправил хвост и проговорил: — Если бы я был кухаркой, так все коты с утра до ночи только бы и делали, что пили молоко. Впрочем, я не сержусь на свою кухарку, потому что она этого не понимает…