Последний

Когда начинают восторгаться культурой, прогрессом и завоеванием техники, сердце моё сжимается от жалости к мирной несложной старине, ко всему поэтичному и уютному прошлому, которое безвозвратно кануло в вечность, и — главным образом — к тем большим, просто душным наивным детям, которые, под общим названием призраков, населяли старые заброшенные дома и замки, считали своим священным долгом пугать время от времени трусливых обитателей этих домов и делали это с такой примитивностью и скупостью приёмов, которая в наши дни вызвала бы только лёгкое пожатие плеч. И эта бесхитростная жизнь вполне удовлетворяла старых консервативных призраков, которые считали, что ими выкинуто очень удачное коленце, если они, спрятавшись за портьерой или каким-нибудь шкафом, неожиданно выскакивали перед оторопевшим человеком и, сделав несколько размашистых жестов, таяли в воздухе. Об этих подвигах долго потом рассказывалось как об остроумной, из ряда вон выходящей по замысловатости шутке, и тихий хриплый хохот часто нарушал тишину дальней заколоченной комнаты, в которой старый призрачный чудак докладывал товарищам о своих выдумках, изрядно при этом привирая. Я хочу рассказать печальную историю одного из этих обломков старины, пережившего самого себя. Однажды в старый дом, стоявший несколько десятков лет заколоченным, приехало семейство наследников владельца заколоченного дома. Старый призрак, обитатель этого дома, совершенно опустившийся за время своего безделья и занимавшийся последнее время ловлей пауков и подмигиваньем из окна пробегавшим мимо дома трусливым мальчикам, теперь приободрился. Он обчистился от пыли и паутины, прорепетировал в старый осколок зеркала — может ли он ещё сделать страшное лицо — и сказал сам себе: — Надо не ударить лицом в грязь и придумать что-нибудь ужасное, от чего все бы содрогнулись… Явиться неожиданно, когда хозяин дома будет ложиться спать, — и взмахнуть руками… потом заскрипеть зубами, опрокинуть стул и убежать. Или нет… Лучше появляюсь неожиданно в гостиной, где они будут сидеть, засмеюсь, скажу: «А вы тут что делаете?» — и убегу! И, строя эти планы, он, довольный, напевал себе под нос. Бедный бесхитростный призрак не знал, что эти коленца уже сотни раз до него проделывались другими призраками, не отличаясь одно от другого никакой новизной и оригинальностью. Утром, когда новоприбывшие члены семьи ещё спали, старый призрак решил побродить по комнатам, предполагая осмотреться и изучить обстановку его будущих вечерних подвигов. Стараясь не задеть дряхлыми ногами за мебель, старик прокрался в гостиную, остановился у незапертой двери и с любопытством огляделся. При жизни своей он никогда не видел роялей, и теперь, заметив в углу большой блестевший лаком предмет, старик задумчиво положил палец в глазную впадину, помолчал и потом кивнул головой: — Гм… Кровать! Странно же устраиваются нынешние люди. Изволь-ка спать на такой вещи! Нет-с, Павел видывал кровати поуютнее. Ха-ха! Он робко подошёл ближе, увидел клавиши и изумлённо уставился на них. Дрожащая от ветхости рука протянулась к одной из белых пластинок, но предмет сейчас же сердито загудел, и старый Павел в ужасе отскочил в сторону. Потом замаскировал свой испуг наглым смехом, сделав вид, что не боится, и сказал, желая приободрить себя: — Подумаешь… Дотронуться нельзя! Пружина какая-нибудь. На высокой подставке в другом углу стоял граммофон. Павел тихонько отошёл от рояля, подкрался к граммофону и заглянул в трубу. Бедный малокультурный мозг отказывался объяснить себе значение этой машины, и старый Павел долго осматривал ящик, пластинки в конвертах и трубу, пока не решил, что перед ним замысловатая кухонная принадлежность. Холодные неуютные сумерки рассвета таяли в углах комнаты. Скоро должно было взойти солнце, и старый Павел, относившийся к свету с брезгливым отвращением, болезненно щурил слабые глаза на обстановку гостиной, поражавшую его своей оригинальностью. В стене торчал какой-то винтик… Размышляя о граммофоне, старик рассеянно дотронулся до винтика и повернул его. Во всех углах вспыхнул сильный свет, десятки огней загорелись на люстре, на стенах и у рояля. С криком ужаса старый Павел закрыл руками голову, и, спотыкаясь о кресла, бросился вон из комнаты, вскарабкался кое-как по лестнице, которая вела на чердак, и, хрипло дыша, бросился на свою кровать из дюжины старинных книг, покрытых рваной портьерой. Старое сердце бешено металось, ударяя о рёбра, будто хотело выскочить из этой расшатанной непрочной клетки, а руки дрожали и впивались в изодранную портьеру, как в последнее прибежище, могущее хоть на минуту заслонить собой новое, чудодейственное, ужасное, чего никак не могла постичь скудная мысль старика. Отдышавшись, он присел на связку книг и стал раздумывать. Идея ночного появления перед жильцами дома потускнела в его мозгу, утратила так забавлявший его раньше характер экстравагантности, и он стал размышлять о ночном визите без всякого удовольствия, как о тяжёлой, неприятной обязанности. К вечеру старый Павел немного успокоился. Часам к десяти разыскал в углу совиное крыло, служившее ему платяной щёткой, и принялся за приведение в порядок своего туалета. — Так вот я и сделаю: засмеюсь, скрипну зубами и скажу им: «А вы что тут делаете?» Воображаю!.. И старый призрак залился беззвучным довольным смехом. — «А, вы здесь? — скажу я им. Что вы такое тут поделываете?!» Могу вообразить, что будет с ними! Только винтиков не надо трогать… Удивительные у них винтики. Из гостиной слышалось пение какого-то романса. Старик приостановился и притаил дыхание. — Поют… Пойте, пойте, голубчики! — язвительно кивнул он головой. — Как-то вы сейчас запоёте… хе-хе… Подождав, когда певец взял самую высокую ноту, старик схватился за дверную ручку, распахнул обе половинки дверей и медленно, торжественно вошёл в гостиную. — Умру ли я, стрелой пронзённый… — заливался голос певца. Сбитый с толку старик, опустив вздёрнутые торжественным и строгим жестом руки, осунулся и робко пошёл на голос певца. Перед ним стояла виденная им на рассвете труба, и из её пасти тот же голос меланхолично мурлыкал: «иль мимо пролетит она…» Дико и страшно вскрикнул старый призрак. Опять схватился он руками за голову и бросился вон из комнаты, стараясь не слышать ужасного певца. Но старик не имел мужества бежать опять на свой чердак… После всего виденного чердак казался ему ненадёжным убежищем. В передней он заметил дверь, ведущую в сад. Дрожащей рукой приоткрыл её оторопевший старик и тихо выскользнул на холодный воздух. Луна с усилием выкарабкивалась из-за туч… С тихим шуршанием падали беспомощные листья и устилали дорожки… Старик съёжился, кашлянул и, прижимая руки к бьющемуся сердцу, тихо побрёл по песчаной дорожке. Будущее рисовалось ему полным безотрадности и разных ужасов… Мир сделался загадочным, непонятным? на каждом шагу чудились неожиданности и страхи… Тёплое насиженное гнездо потеряло свою безопасность, и он вовсе не мог поручиться, что когда-нибудь, во время его сна на портьере, странная машина не вскарабкается по лестнице на чердак и не заорёт ему над ухом какую-нибудь страшную песню. В мире старик был совершенно одинок. Раньше в этом доме обитали и другие призраки, но все они, благодаря ворчливости и неуживчивому характеру старого Павла, давно разбрелись по свету — кто куда. Из каждой голой ветки дерева, из каждого куста смотрело на никому не нужного призрака — полное одиночество. Бесцельно бродя по дорожкам, старик вспомнил, что во дни своей молодости он жил домовым при конюшне. Местечко было не ахти какое почётное, но жилось тепло, спокойно и чувствовалось так уютно около больших, спокойных, добрых лошадей… — В конюшню… на старости лет… — скорбно усмехнулся призрак и заковылял к большому зданию, прилегавшему к другой стороне дома. На пороге конюшни старик остановился, поражённый, недоумевающий: ни одной лошади не стояло в стойлах, да и сами стойла куда-то исчезли. Пробираясь вдоль стены, старик наткнулся на что-то и едва не упал… Перед ним стоял большой блестящий автомобиль, распространяя незнакомый запах бензина и резиновых шин. — Повозка… — прошептал призрак. — Что это они тут такое напутали… Крючки какие-то, трубки. Оригиналы! Стремясь отдохнуть от всех передряг и прикорнуть поудобнее, старый Павел неуклюже влез на колесо и перешагнул на сиденье шофёра. Одна нога запуталась в какой-то щели, старик потерял равновесие и испуганно схватился за сигнальную грушу. Дикий рёв раздался в сарае. Обезумев от страха, призрак бросил резиновую грушу, схватился за какой-то рычаг, и автомобиль, сердито запыхтев, двинулся по уклону вдоль стены. Старик рванулся вбок, упал на деревянный пол и, растеряв несколько суставов пальцев на ноге, ринулся к выходу. Он бежал по молчаливым дорожкам сада, и мысль будто оставила его старый мозг. Бешеными скачками пожирал он пространство, несясь без цели, сам не зная куда — только бы быть подальше от этих труб, ревущих повозок, всего невероятного, что сводило с ума старого, отставшего от жизни беднягу. Наконец, измученный, с сердцем, умирающим от усталости, он приостановился и задумался. Старый Павел считал лучшим своим удовольствием напугать какого-нибудь человека, но теперь его потянуло к людям… Среди них он мог чувствовать себя не так одиноко, с людьми было бы не так страшно. Робко повернул он к дому, вошёл в дверь и остановился в нерешительности… Из кабинета доносился детский смех, весёлые крики и хлопанье в ладоши. — Это, пожалуй, не труба… — колеблясь, сказал старик. — Зайти разве… Он уже не думал о том, чтобы напугать кого-нибудь. В нём зрела и укреплялась другая мысль, которая только и могла родиться в старом глупом мозгу выбитого из колеи призрака. — Войду к ним, стану на колени и заплачу. «Милости вые государи, — скажу я им, — извините меня, что я хотел вас напугать! Пожалейте меня старого, которому негде головы преклонить. Приютите меня и не пугайте меня…» Эта тирада казалась ему удивительно трогательной и убедительной. Он тихонько приоткрыл дверь и вошёл в обширный кабинет. Вся семья сидела к нему спиной, вперив взоры в противоположную стену. На небольшом полотне незатейливого домашнего синематографа, демонстрируемого отцом семейства, ходили какие-то люди, размахивая руками и шевеля губами. Внезапно они исчезли и на полотне появилось худое неуклюжее привидение, нелепые прыжки которого вызвали взрыв весёлого хохота… Кто-то позади скрипнул зубами, хлопнул в ладоши и тоже захохотал. Ветхая перегородка в мозгу призрака, отделявшая разум от безумия, не выдержала напряжения и лопнула. Старый мозг окатило волной безумия, и сразу все страхи куда-то исчезли. Мурлыча под нос мотив из граммофона и пощёлкивая сухими пальцами, старик взобрался на чердак, закутался в портьеру, сел в углу и принялся хохотать, раскачиваясь и поскрипывая остатками зубов. Утром в том углу, где он сидел, осталась только скомканная портьера да одна торчащая из неё рука, которая время от времени сухо пощёлкивала двумя жёлтыми пальцами. А потом и она исчезла.