Поездка в театр

Ловким, грациозным движением Коля Кинжалов подсадил Лизочку Миловидову на площадку трамвая, а потом, вслед за ней, так же грациозно вскочил и сам. Коля Кинжалов в этот вечер чувствовал себя в особенном ударе. Был он в новом смокинге, лаковых ботинках, купленных по чрезвычайно удачному случаю, и теперь ехал с Лизочкой в театр, что сулило ему много впечатлений, прекрасных и захватывающе интересных. — Пардон-с, пардон-с, — вежливо, но твердо говорил он стоявшей в проходе публике, — позвольте даме пройти вперед! У него в уме уже назревала остроумная шутка, которую он скажет, получая от кондуктора билет. Это должно было рассмешить Лизочку, а, развеселившись, она будет еще плотнее прижиматься к его плечу и еще более мягким взглядом будет смотреть на него, сильного и умного Колю Кинжалова… — Господа, пардон! Позвольте даме пройти вперед и, ради бога, не толкайтесь. Вагон неожиданно остановился. Сделав испуганное лицо, Коля Кинжалов пошатнулся, растопырил руки, подпрыгнул и сел на колени какому-то дремавшему человеку в меховой куртке, пребольно наступив ему на ногу. Господин встрепенулся, столкнул с себя Колю и сурово сказал: — А чтобы тебя черти взяли! Медведь!! Сердце Коли Кинжалова колыхнулось и провалилось куда-то далеко-далеко… Он сразу, с ужасающей ясностью, почувствовал, что сейчас, после этого оскорбления, должно произойти что-то такое ужасное, такое неотвратимое и такое ничем уже не поправимое, после чего сотрется и исчезнет их поездка, театр, новый смокинг, купленные по чрезвычайно удачному случаю лаковые ботинки и даже сама Лизочка Миловидова — его первая благоуханная любовь. Он оставил руку Лизочки, обернул свое пылавшее жаром лицо к господину в меховой куртке и тонким, срывающимся голосом, чувствуя за спиной Лизочку, вскричал: — То есть… Это кто же медведь?! — Вы — медведь, черти бы вас разорвали! Своей лапой вы совсем в лепешку расплющили мою ногу! «Сейчас надо ударить, — лихорадочно быстро пронеслось в голове Коли Кинжалова. — Кулаком или ладошкой? Ладошкой лучше, потому что это считается пощечиной… Благороднее и оскорбительнее…» Коля вынул правую руку из кармана и дрожащим голосом сказал: — Если вы смеете оскорбляться, то я… смею драться!! Я вам покажу сейчас. Немедленно же Коля пожалел, что не ударил своего противника сразу: в таких случаях обыкновенно не разговаривают. — Вы у меня узнаете, как оскорбляться!! — Чего-с? Господин вскочил, двинулся на Колю, и Коля сразу увидел, что господин выше его на целую голову… — За такие оскорбления бьют… — болезненным шепотом вырвалось у Коли. — Неужели? — иронически протянул вскочивший, расстегивая меховую куртку. — Неужели? А что, если я выдеру сейчас твои красные ушонки и засуну тебя под скамейку, как паршивого зайчонка! А?! Кто-то из публики, с наслаждением дожидавшейся начала драки, засмеялся. Мастеровой в издерганной шапчонке восторженно хлопнул себя по животу и взвизгнул: — Бейтесь, братцы! Истинный художник — он интересовался не результатом дела, а его процессом… Двумя звонкими пощечинами прозвенели в ушах Коли Кинжалова незабываемые на всю жизнь слова: — Красные ушонки… паршивый зайчонок… Падая в бездну, Коля, сам не зная для чего, схватил господина за руку и жалобно пролепетал: — Нет… этого я так не оставлю… Но тот уже странно, устало сгорбился, с оскорбительным равнодушием зевнул в самое лицо Коли и небрежно обратился к кондуктору: — Конюшенная скоро? — Сейчас остановка. Господин стряхнул с себя Колину руку и, насвистывая, направился к выходу. Цепляясь за меховую куртку, Коля шел за уходящим и плачущим голосом кричал, теряя по дороге остатки рыцарства: — Нет, вы так не уйдете… Вы меня оскорбили… — Hy!! — угрожающе обернулся тот. — Что нужно?! — Вы ругались, вы оскорбляли меня, хорошо же… Одной рукой Коля держал господина за рукав, а другой неуклюже шарил в смокинге одеревеневшими пальцами бумажник. — Ага… Вот! Если вы порядочный человек! Коля вынул карточку и подал ее господину в меховой куртке. Ощущение чего-то невыносимо позорного и скверного стало исчезать, уступив место сознанию, что сейчас Коля думает и поступает, как решительный человек и джентльмен с твердыми правилами. — Это что еще за комедия? — Это не комедия… это моя карточка, с помощью которой я вызываю вас на дуэль! — На дуэ-эль?! Господин, не читая, потрепал карточкой по пальцам своей левой руки, скомкал карточку, бросил карточку на пол, сказал громко и раздельно: — Ду-рак! И вышел на площадку, ловко соскочил потом со ступеньки, еще до остановки вагона. Коля двинулся вслед за ним и, перевесившись через перила, закричал: — А, что, испугался, негодяй?! То-то! А то бы я переломал твои кривые ножонки! Трус, трус, подлец!! Странно: Коля Кинжалов сделал, кажется, все, что полагалось порядочному человеку, но возвращался он к Лизочке со странным и неприятным ощущением высеченного человека… И она его встретила странно: отдернула руку и нервно сказала: — Садитесь уж!.. Вон свободное место. Ехали молча. Коля пожевал губами, проглотил обильную слюну и непринужденно начал: — Его счастье, что удрал!.. А то бы… Потом небрежно улыбнулся: — Был у меня в Ялте тоже подобный случай, только с более печальным для того человека исходом… Сажусь я тоже таким же родом в трамвай и, представьте… Коля говорил нарочно громко, чтобы его слышала и посторонняя публика. — Сажусь я в трамвай и, представьте… Сосед Лизы, отставной военный, улыбнулся и сказал, обращаясь более к Лизе: — Жаль только, что в Ялте нет трамвая! Восторженный мастеровой захохотал. Усмехнулись и другие. Коля наклонил голову и стал застегивать уже застегнутую пуговицу пальто. — То есть не трамвай… а этот самый… как его… — Дирижабль? — подсказал кто-то из угла. Лизочка звонко расхохоталась. Коля насильственно улыбнулся и пошутил: — Ну вот… вы еще скажите: воздушный шар! Да… сажусь в дилижанс, а он меня ка-ак толкнет! «Извинитесь!» — «Не желаю». — «Извинитесь!» — «Не желаю». — «Ага… не желаете?» Схватил его да в запертое окно — трах! — и выбросил. Двенадцать рублей потом взыскали с меня за разбитое стекло! Хе-хе-хе… Все сконфуженно молчали. Толстый купец, сосед Коли, закашлялся и, наклонившись, сплюнул. Плевок описал полукруг, попал на лакированный ботинок Коли и застыл на нем. Лизочка это видела и заметила, что это видел и Коля. Коля, в свою очередь, чувствовал, что Лизочке известно позорное состояние его ботинка, но вместо того, чтобы потребовать от купца извинения, он потихоньку пододвинул ногу под скамейку и угрюмо, злобно проговорил: — А то еще был со мной такой забавный слу… — Ладно, пойдем, — нервно вскочила Лизочка. — Нам здесь сходить. Коля Кинжалов и Лизочка, съежившись под мелким дождем, молча шли к театру. Коля ненавидел и театр, и ботинок, и Лизочку, и себя — главным образом себя. Сзади их кто-то догонял. Мокрый мастеровой внезапно выпрыгнул из тьмы около электрического фонаря и, подойдя боком к Коле, негодующе и презрительно ткнул пальцем в его щеку. — Эх, ты! Курица… Туда же… Отчего ты не свистнул ему по уху? Интеллигенты! Обиженный мастеровой вздохнул и скрылся во тьме. А Коля оперся плечом об электрический столб и, не стесняясь уже присутствия Лизочки, беззвучно плакал.