Вечер

Нет боле сил терпеть! Куда ни сунься: споры,

И сплетни, и обман, и глупость, и раздоры!

Вчера, не знаю как, попал в один я дом;

Я проклял жизнь мою. Какой вралей содом!

Хозяин об одной лишь музыке толкует;

Хозяйка хвалится, что славно дочь танцует;

А дочка, поясок под шею подвязав,

Кричит, что прискакал в коляске модной — граф.

Граф входит. Все его с восторгом принимают.

Как мил он, как богат, как знатен, повторяют.

Хозяйка на ушко мне шепчет в тот же час:

«Он в Грушеньку влюблен: он всякий день у нас».

Но граф, о Грушеньке никак не помышляя,

Ветране говорит, ей руку пожимая:

«Какая скука здесь! Какой несносный дом!

Я с этими людьми, божусь, для вас знаком;

Я с вами быть хочу, я видеть вас желаю.

Для вас я всё терплю и глупостям прощаю».

Ветрана счастлива, что граф покорен ей.

Вдруг растворяют дверь и входит Стукодей.

Несносный говорун. О всем уже он знает:

Тот женится, другой супругу оставляет;

Тот проигрался весь, тот по уши в долгах.

Потом судить он стал, к несчастью, о стихах.

По мнению его, Надутов всех пленяет,

А Дмитрев… Карамзин безделки сочиняет;

Державин, например, изрядно бы писал,

Но также, кроме од, не стоит он похвал.

Пропали трагики, исчезла россов слава!

И начал, наконец, твердить нам роль Синава;

Коверкался, кричал — все восхищались им;

Один лишь старичок, смеясь со мной над ним:

«Невежду, — мне сказал, — я вечно извиняю;

Молчу и слушаю, а в спор с ним не вступаю;

Напротив, кажется забавен часто он:

Соврет и думает, что вздор его — закон.

Что наш питает ум, что сердце восхищает.

Безделкою пустой невежда называет.

Нет нужды! Верьте мне: нелепая хула

Писателю венец, поэту похвала».

Я отдохнул. Увы, недолго быть в покое!

Хозяйка подошла. «Теперь нас только трое;

Не можете ли вы четвертым с нами быть

И сесть играть в бостон. Без карт не можно жить.

Кто ими в обществе себя не занимает,

Воспитан дурно тот и скучен всем бывает».

Итак, мы за бостон. А там оркестр шумит;

Гут граф жеманятся, и Стукодей кричит;

Змеяда всех бранит, ругает за игрою.

Играю и дрожу, и жду беды с собою.

Хозяйка милая не помнит ничего.

«Где Грушенька? Где граф? Не вижу я его!»

Бостон наш кончился, а в зале уж танцуют.

Как Грушенька, как граф прекрасно вальсируют!

Хозяйка с радости всех обнимает нас.

Змеяда ей твердит: «Ну, матка, в добрый час!

Граф, право, молодец: к концу скорее дело!

На бога положись и по рукам бей смело;

Он знатен и хорош, и с лучшими знаком;

Твой муженек с тобой согласен будет в том».

Ветрана слышит то, смеется и вертится.

К беде моей, тогда идет ко мне, садится

Белиза толстая, рассказчица, швея.

«Ей-богу, — говорит, — вот чудная семья!

Хозяин с флейтою всё время провождает,

Жена преглупая и всем надоедает,

А в Грушеньке, поверь, пути не будет ввек.

Но дело не о том: ты умный человек;

У Скопидомова ты всякий день бываешь;

Проказы все его и всё о нем ты знаешь:

Не правда ль, что в жене находит он врага

И что она ему поставила рога?

Нахалов часто с ней в театре и воксале;

Вчера он танцевал два польских с ней на бале,

А после он ее в карету посадил;

Несчастный Скопидом беду себе купил;

Бог наградил его прекрасною женою!

Да, полно, сам дурак всем шалостям виною.

Не он один таков: в Москве им счета нет!

Буянов и не глуп, но вздумал в сорок лет

Жениться и франтить, и тем себя прославить,

Чтоб женушку свою тотчас другим оставить;

И подлинно, успел в том модный господин:

С французом барыня уехала в Берлин».

Я слушал и молчал. Текли слова рекою;

Я мог ей отвечать лишь только головою.

Хотел уйти, ушел. Что ж вышло из того?

Дивлюся силе я терпенья моего.

Попал в беседу я, достойную почтенья:

Тут был великий шум, различны были мненья;

Однако из всего понять я спора мог,

Что то произвели котлеты и пирог;

И кончилось всё тем, что у одной Лизеты,

И вафли лучшие, и лучшие котлеты.

Но, кстати, стол готов; все кинулись туда,

Покойно думал есть — и тут со мной беда!

Несчастного меня с Вралевым посадили

И милым подлинно соседом наградили!

Не медля, начал он вопросы мне творить:

Кто я таков? Что я? Где я изволю жить?

Потом, о молодых и старых рассуждая:

«Нет, нынче жизнь плоха, — твердил он, воздыхая. —

Всё стало мудрено, нет доброго ни в чем;

Вот я-таки скажу и о сынке моем:

Уж малый в двадцать лет, а книги лишь читает»

Не ищет ни чинов, ни счастья не желает;

Я дочь Рубинова посватал за него;

Любезный мой сынок не хочет и того:

На деньгах, батюшка, никак-де не женюся,

А я жену возьму, когда в нее влюблюся.

Как быть, не знаю, с ним, — и чувствую я то,

Что будет он бедняк, а более ничто.

Вот что произвели проклятые науки!

Не нужно золото — давай Жан-Жака в руки!

Да полно, старые не лучше молодых;

Не много разницы найдешь ты ныне в них.

Нередко и старик, что делает, не знает:

Он хулит молодых и им же потакает.

Князь Милов в пятьдесят и с лишком уже лет

Спроказил так теперь, что весь дивится свет.

Он, будучи богат и дочь одну имея,

Воспитывать ее, как должно, не жалея,

Решился наконец бедняжку погубить:

Майора одного изволь на ней женить!

И что ж он говорит себе во оправданье —

Ты со смеху умрешь — вот всё его желанье:

«Мой зять любезен мне, и скромен, и умен;

Он света пустотой никак не ослеплен;

Советов-де моих он вечно не забудет;

В глубокой старости меня покоить будет.

Не знатен, беден он — я для него богат;

Да честность знатности дороже мне стократ!»

Вот, друг сердечный мой, как нынче рассуждают!

И умниками их иные называют!»

Сосед мой тут умолк; в отраду я ему

Сказал, что редкие последуют тому;

Что Миловых князей у нас, конечно, мало;

Что золото копить желанье не пропало;

Что любим мы чины и ленты получать,

Не любим только их заслугой доставать;

Что также здесь не все охотники до чтенья;

Что редкие у нас желают просвещенья;

Не всякий знаниям честь должну воздает

И часто враль, глупец разумником слывет;

Достоинств лаврами у нас не украшают;

Здесь любят плясунов — ученых презирают.

Тут ужин кончился — и я домой тотчас.

О хижина моя, приятней ты сто раз

Всех модных ужинов, концертов всех и балов,

Где часто видим мы безумцев и нахалов!

В тебе насмешек злых, в тебе злословья нет:

В тебе спокойствие и тишина живет;

В тебе и разум мой, и дух всегда свободен.

Утехи мне дарить свет модный не способен,

И для того теперь навек прощаюсь с ним:

Фортуны не найду я с сердцем в нем моим.