Наш славный Владимир, наш солнышко-князь,

Победой в Херсоне венчанный,

С добычею в Киев родной возвратясь,

По буре покоился бранной;

Мир с греками сладил и брачную связь

С их юной царевною Анной.

 

Нескудное вено прияла сестра

От щедрого Августа-брата;

Премного он звонкого дал ей сребра,

Немало и яркого злата.

Все хвалят княгиню: красна и добра,

Разумна, знатна и богата.

 

И подлинно Русь не видала такой:

Как пчел по весеннему лугу

За маткой летает бесчисленный рой,

Так дочери царской в услугу

И евнухи кучей, и жены толпой

Теснятся, ревнуя друг другу.

 

Всем хитрым искусствам учились они,

Что любит княгиня младая:

Поют, словно птицы в дубравной тени,

И пляшут, на лютнях играя.

В дому новобрачных — веселые дни,

Подобие светлого рая.

 

Казны не жалеет супруг молодой,

Владимир-князь, сокол наш ясный;

Сегодня был праздник, а завтра другой,

Всё в почеть для гостьи прекрасной.

То тешит воинской варягов игрой,

Забавной и вместе ужасной;

 

То в рощах дремучих, при звуке рогов,

С ней ездит для ловли звериной;

То в лодке весельной: под песни гребцов,

Над быстрой днепровской пучиной

Катает, любуясь обильем брегов

И стольного града картиной.

 

«Да будет же праздник, всем прежним венец,-

Князь вымолвил слово златое,—

Высокие песни — отрада сердец,

Наитие неба благое;

Огнем разогреет всю душу певец,

И жизни прибавится вдвое.

 

Я выеду завтра с княгиней моей

За стены в широкое поле,

Где радостней слушать и петь веселей

Под небом открытым, на воле;

Туда же зову я всех добрых людей:

Тем лучше, чем будет их боле.

 

Довольно я добыл богатств на войне,

Стяжал от отца и от деда;

Добра не жалейте на завтрашнем дне,

И браги припасите и меда,

Чтоб сыты и пьяны все были вполне,

А с тощими что и беседа!

 

Пусть вещие придут и станут на суд,

И спорят: чье лучшее пенье?

Достойно и щедро воздам им за труд.

Второму певцу награжденье:

Цимискиев дар Святославу — сосуд,

Трапезы моей украшенье.

 

Но первый получит не то от меня,

В бою победитель счастливый,—

Персидского дам ему под верх коня:

Весь белый он с черною гривой;

Копытом из камня бьет искры огня

И носится вихрем над нивой.

 

Конь будет украшен черкасским седлом

И шелковой цветной уздою;

Еще дам оружье: и щит, и шелом,

Кольчугу, внизу с бахромою

И меч из булата с дамасским клеймом

И хитрой насечкой златою.

 

Ступайте ж, снесите ко всем по домам

От князя приветное слово;

А зов мой и к старым и к новым певцам,

Ведь старое было же ново.

И завтра, чтоб, в поле как выеду сам,

Всё к празднеству было готово».

 

Вот утро настало и солнце взошло,

Открылись затворы градские;

Несметное валит народа число:

И малые тут и большие,

Все в певчее поле; всех душу зажгло,

Чтоб русских не сбили чужие.

 

Вот выехал князь со княгиней своей,

В венце и со скиптром в деснице;

Везет их четверка прекрасных коней

Роскошно в златой колеснице,

И громкий понесся клик добрых людей

Навстречу им с поля к столице:

 

«Да здравствует князь со княгиней! ура!

Господь осени их святыней!

Ущедри он дом их обильем сребра

И всякой земной благостыней!

На многая лета для русских добра

Да здравствуют князь со княгиней!»

 

Князь ласковый отдал народу поклон

И сел, словно пастырь у стада;

И к бою певцов стал выкликивать он:

«Боянам и честь и награда!»

И вышло их двое с двух разных сторон —

Наш русский да грек из Царьграда.

 

Наш среднего роста и средних годов,

И красен был в юные годы,

Но младость — не радость средь бранных трудов.

Цевницу носил он в походы

И пел у огней для друзей-молодцов

Про старые веки и роды.

 

Высок и прелестен, как девица, грек.

Красавца в младенстве скопили;

Он плакал сначала: как слеп человек!

Ему же добро сотворили:

Спокойный, богатый устроили век

И милостью царской почтили.

 

И первому, гостю, наш ласковый князь

Знак подал; и с певчих дружиной

Княгине и князю до ног поклонясь,

Пред самой собранья срединой

Он сел; все замолкли, друг к другу теснясь,

И голос запел соловьиный:

 

«Когда б воспеть хотела ты,

Моя возлюбленная лира,

Блистающие с высоты

Светила горнего эфира,—

Средь дня в пустых бы небесах

Луны и звезд ты не искала,

Но, жизнь пия в его лучах,

Одно бы солнце воспевала.

Когда же долгом чтишь святым

Воспеть величие земное,

Прославь хоть голосом простым

Царей величие святое.

А ты, великий русский князь,

Прости, что смею пред тобою,

Отчизны славою гордясь,

Другого возносить хвалою;

Мы знаем: твой страшится слух

Тобой заслуженныя чести,

И ты для слов похвальных глух,

Один их чтя словами лести.

Дозволь же мне возвысить глас

На прославление владыки,

Щедроты льющего на нас

И на несчетные языки.

Ты делишь блеск его венца,

Причтен ты к роду Константина;

А славу кто поет отца,

Равно поет и славу сына.

Велик предмет, а глас мой слаб;

Страшусь... нет, бросим страх напрасный:

Почерпнет силу верный раб

В глазах владычицы прекрасной.

 

Кого же воспоет певец,

Кого, как не царей державных,

Непобедимых, православных,

Носящих скипетр и венец?

Они приняли власть от бога,

И божий образ виден в них.

Внутри священного чертога,

Слит из металлов дорогих,

Ступеньми многими украшен,

Высок, неколебим и страшен,

Поставлен Августов престол.

С него, о царь-самодержитель,

С покорством слышат твой глагол

И полководец-победитель,

И чуждыя страны посол.

У ног твоих, из звонкой меди,

Твою являющие власть,

Два льва, как алчущие снеди,

Лежат, разинув страшну пасть.

Чудесная искусства сила

Безжизненных одушевила;

И если кто в пяти шагах

От неприступного престола

Ногою смел коснуться пола,—

Они встают ему на страх,

Очами гневными вращают,

Рычат и казнью угрожают;

И зрит в душе смущенный раб,

Сколь пред царем он мал и слаб.

 

Но милосердие царево

Изображающий символ,

Неувядающее древо.

Склоняет ветви на престол;

Не рода древ обыкновенных,

Земными соками взращенных,

Одетых грубою корой,

Блестящих временной красой,

Чей лист зеленый, цвет душистый

На краткий миг прельщают взор,

Доколь с главы многоветвистой

Зимы рука сорвет убор.

Ввек древо царское одето

Бессмертным цветом и плодом:

Ему весь год — весна и лето.

Белейшим снега серебром

Красуясь, стебль его высоко

Возносится и, над челом

Помазанника вдруг широко

Раскинувшись, пленяет око

И равенством ветвей прямых,

И блеском листьев золотых.

На сучьях сребряных древесных

Витает стадо птиц прелестных —

Зеленых, алых, голубых

И всех цветов, очам известных,

Из камней и драгих и честных.

О диво! творческий резец

Умел создать их для забавы,

Великолепия и славы

Царя народов и сердец.

 

О, если бы сии пернаты

Свой жребий чувствовать могли,

Они б воспели: «Мы стократы

Счастливей прочих на земли.

К трудам их создала природа:

Что в том, что крылья их легки?

Что значит мнимая свобода,

Когда есть стрелы и силки?

Они живут в лесах и в поле,

Должны терпеть и зной, и хлад;

А мы в блаженнейшей неволе

Вкушаем множество отрад».

За что ты, небо! к ним сурово

И счастье чувствовать претишь?

Что рек я? Царь! ты скажешь слово

И мертвых жизнию даришь.

Невидимым прикосновеньем

Всеавгустейшего перста

Ты наполняешь сладким пеньем

Их вдруг отверстые уста;

И львы, рыкавшие дотоле,

Внезапно усмиряют гнев

И, кроткой покоряясь воле,

Смыкают свой несытый зев.

И подходящий в изумленьи

В царе зреть мыслит божество,

Держащее в повиновеньи

Самих бездушных вещество;

Душой, объятой страхом прежде,

Преходит к сладостной надежде,

Внимая гласу райских птиц,

И к Августа стопам священным,

В сидонский пурпур обувенным,

Главою припадает ниц».

 

Он кончил. Владимир в ладони плеснул.

За князем стоял воевода;

Он платом народу поспешно махнул —

И плеск раздался из народа:

Стучат и кричат, подымается гул

С земли до небесного свода.

 

Безмолвен и в землю потупивши взор

Наш русский певец оставался;

Он думал: что делать? идти ли на спор!

И даже бы, чай, отказался;

Но, к счастию, начал сам князь разговор,

Как будто во всем догадался:

 

«Я вижу, земляк, ты бы легче с мечом,

Чем с гуслями, вышел на грека;

Хоть песней и много в помине твоем,

Такой ты не вспомнишь от века.

Совет мой: признайся, что первенство в нем;

Признанье честит человека.

 

Награду, хоть, правда, не с ним наравне,

Но всё же получишь на славу;

За светлым Дунаем в Болгарской стране

Ты верой служил Святославу;

И кубок, добытый им в грозной войне,

Тебе назначаю по праву».

 

— «Дай бог тебе здравия, князь ты наш свет,

И с лепой княгиней твоею!

Премудр и премилостив твой мне совет

И с думой согласен моею:

Ни с эллином спорить охоты мне нет,

Ни петь я, как он, не умею.

 

Певал я о витязях смелых в боях —

Давно их зарыли в могилы;

Певал о любови и радостных днях —

Теперь не разбудишь Всемилы;

А петь о великих царях и князьях

Ума не достает, ни силы».

 

— «Творите ж,— князь молвил,— подарков раздел».

Тут русский взял кубок почтенный,

А грек на коня богатырского сел;

Доспех же тяжелый, военный,

Домой он отнесть и поставить велел

Опасно в кивот позлащенный.

 

И радостный к Киеву двинулся ход:

Владимир с супругой младою,

И много старейшин, бояр, воевод,

И эллин, блестящий красою,

И сзади весь русский крещеный народ

Усердной и шумной толпою.

 

Но несколько верных старинных друзей

Звал русский на хлеб-соль простую;

И княжеский кубок к веселью гостей

С вином обнесли вкруговую,

И выпили в память их юности дней,

И Храброго в память честную.