Мёртвое тело

Парень-извозчик в дороге продрог,

Крепко продрог, тяжело занемог.

В грязной избе он на печке лежит,

Горло распухло, чуть-чуть говорит,

Ноет душа от тяжёлой тоски:

Пашни родные куда далеки!

Как на чужой стороне умереть!

Хоть бы на мать, на отца поглядеть!..

В горе товарищи держат совет:

«Ну-ка умрёт, — попадём мы в ответ!

Из дому паспортов не взяли мы —

Ну-ка умрёт, — не уйдём от тюрьмы!»

Дворник встревожен, священника ждёт,

Медленным шагом священник идёт.

Встали извозчики, встал и больной;

Свечка горит пред иконой святой,

Белая скатерть на стол постлана,

В душной избе тишина, тишина…

Кончил молитву священник седой,

Вышли извозчики за дверь толпой.

Парень шатается, дышит с трудом,

Старец стоит недвижим со крестом.

«Страшен суд Божий! покайся, мой сын!

Бог тебя слышит да я лишь один…»

«Батюшка!.. грешен!..» — больной простонал,

Пал на колени и громко рыдал.

Грешника старец во всём разрешил,

Крови и плоти святой приобщил,

Сел, написал: вот такой приобщён.

Дворнику легче: исполнен закон.

Полночь. Все в доме уснули давно.

В душной избе, как в могиле, темно.

Скупо в углу рукомойник течёт,

Капля за каплею звук издаёт.

Мерно кузнечик куёт в тишине,

Кто-то невнятно бормочет во сне.

Ветер печально поёт под окном,

Воет-голосит, Господь весть по ком.

Тошно впотьмах одному мужику:

Сны-вещуны навевают тоску.

С жёсткой постели в раздумье он встал,

Ощупью печь и лучину сыскал,

Красное пламя из угля добыл,

Ярко больному лицо осветил.

Тих он лежит, на лице доброта,

Впалые щёки белее холста.

Свесились кудри, открыты глаза,

В мёртвых глазах не обсохла слеза.

Вздрогнул извозчик. «Ну вот, дождались!»

Дворника будит: «Проснись-подымись!»

— «Что там?» — «Товарищ наш мёртвый лежит…»

Дворник вскочил, как безумный глядит…

«Ох, попадёте, ребята, в беду!

Вы попадёте, и я попаду!

Как это паспортов, как не иметь!

Знаешь, начальство… не станет жалеть!..»

Вдруг у него на душе отлегло.

«Тсс… далеко ли, брат, ваше село?»

— «Вёрст этак двести… не близко, родной!»

— «Нечего мешкать! ступайте домой!

Мёртвого можно одеть-снарядить,

В сани ввалить да веретьем покрыть;

Подле села его выньте на свет:

Умер дорогою — вот и ответ!»

Думает-шепчет проснувшийся люд.

Ехать не радость, не радость и суд.

Помочи, видно, тут нечего ждать…

Быть тому так, что покойника взять.

Белеет снег в степи глухой,

Стоит на ней ковыль сухой;

Ковыль сухой и стар и сед,

Блестит на нём мороза след.

Простор и сон, могильный сон,

Туман, что дым, со всех сторон,

А глубь небес в огнях горит;

Вкруг месяца кольцо лежит;

Звезда звезде приветы шлёт,

Холодный свет на землю льёт.

В степи глухой обоз скрипит;

Передний конь идёт-храпит.

Продрог мужик, глядит на снег,

С ума нейдёт в селе ночлег,

В своём селе он сон найдёт,

Теперь его всё страх берёт:

Мертвец за ним в санях лежит,

Живому степь бедой грозит.

Мелькнула тень, зашла вперёд,

Растёт седой и речь ведёт:

«Мертвец в санях! мертвец в санях!..

Вскочил мужик, на сердце страх,

По телу дрожь, тоска в груди…

«Товарищи! сюда иди!

Эй, дядя Пётр! мертвец встаёт!

Мертвец встаёт, ко мне идёт!»

Извозчики на клич бегут,

О чуде речь в степи ведут.

Блестит ковыль, сквозь чуткий сон

Людскую речь подслушал он…

Вот уж покойник в родимом селе.

Убран, лежит на дубовом столе.

Мать к мертвецу припадает на грудь:

«Сокол мой ясный, скажи что-нибудь!

Как без тебя мне свой век коротать,

Горькое горе встречать-провожать!..»

«Полно, старуха! — ей муж говорит, —

Полно, касатка!» — и плачет навзрыд.

Чу! Колокольчик звенит и поёт,

Ближе и ближе — и смолк у ворот.

Грозный чиновник в избушку спешит,

Дверь отворил, на пороге кричит:

«Эй, старшина! понятых собери!

Слышишь, каналья? да живо, смотри!..»

Всё он проведал, про всё разузнал,

Доктора взял и на суд прискакал.

Труп обнажили. И вот, второпях,

В фартуке белом, в зелёных очках,

По локоть доктор рукав завернул,

Острою сталью над трупом сверкнул.

Вскрикнула мать: «Не дадим, не дадим!

Сын это мой! Не ругайся над ним!

Сжалься, родной! Отступись — отойди!

Мать свою вспомни… во грех не входи!..» —

«Вывести бабу!» — чиновник сказал.

Доктор на трупе пятно отыскал.

Бедным извозчикам сделан допрос,

Обнял их ужас — и кто что понёс…

Жаль вас, родимые! Жаль, соколы!

«Эй, старшина! Подавай кандалы!»