Меченосец Аран

Не раз, не два Ливония видала,

Как, ратуя за веру христиан,

Могучая рука твоя, Аран,

Из вражьих рук победу вырывала;

Не раз, не два тебя благославлял

Приветный крик воинственного схода,

Когда тобой хвалился воевода

И смелого, как сына, обнимал.

 

Винанд любил и уважал Арана:

Его всегда убийственный удар,

Среди мечей неутомимый жар,

Усердие к законам Ватикана,

Железное презренье к суетам,

Высокий нрав, решительность деяний,—

Все красоты воспитанника брани

Казалися магистровым очам

Посланием небесной благодати

Для слабого владения Христа,

Где не смирял враждебных предприятий,

Недавный гром крестового щита.

 

Но мнилося — любовь и наслажденье,

А не войну и славу на войне,

Арановой пленительной весне

Назначило уделом провиденье.

Аран! твои ланиты и уста,

Румяные, как пурпуры денницы,

Твоих очей лазурь и быстрота,

Их милый взор, их длинные ресницы,

Твой гибкий стан и чёрные власы —

Как сладостно, и пламенно, и живо

Мечталися в полночные часы

Красавице надменной и стыдливой!

В стране, где ты, как радость, расцветал,

Где Везер льет серебряные воды,—

В стране, где сын отчизны и свободы,

Возвышенный Арминий побеждал.

 

Как яркий луч божественного света,

Как мощного воителя стрела,

Как творческий и смелый дух поэта

И горний лёт победного орла:

Дни юноши легки и быстротечны,

Когда, пленён высоким и благим,

Мечтательный, живой, простосердечный,

Он весь дался надеждам золотым —

И новый мир яснеет перед ним,

Для подвигов прекрасных бесконечный!

 

Так молодость Аранова текла:

Уж полон чувств и бодрых упований,

Он был готов десницею для брани,

Готов душой на славные дела.

Его мечта туда переносила,

Где Божий свет крестом преображен:

Где Иордан, Голгофа и Кедрон,

Где высоты Ермона и Кармила;

Там юноша, при ратных знаменах,

Наместником Петра благословенных,

Горел, алкал прославиться в боях

Красою дел отважных и священных.

Не то ему на подвиг бытия

Назначило отцовское желанье:

Он полетел в ливонские края

Свершить одно и страшное деянье.

 

Обманутый любимою мечтой,

Лишён отрад надежды величавой;

Кляня судьбу и перед нею правый,

Он мог разить нещадною рукой,

Он мог нести всю тяготу условий,

Предписанных для рыцарей меча —

И на него надета епанча,

Где крест и меч, как вылиты из крови,

Являлися на светлой белизне;

Он в них узнал своё знаменованье,

Сокрыл свой род, отчизну и названье

И стал служить магистру и войне!

 

Задумчивый, угрюмый, молчаливый,

Как часто, длань простерши на кинжал,

Аран души ужасные порывы

Насильственным упорством побеждал.

«Я совершу безжалостное мщенье!

Передо мной родителев кинжал;

Но седины, но доблесть, но смиренье!..»

Так думал он — и плакал, и дрожал.

 

На синеве безоблачного свода

Светило дня прекрасное горит;

Труба на сбор воителей манит;

Надел броню их старец-воевода…

Они стеклись — наточенный булат

Звучит, блестит; геройские воззванья,

Весёлые текут из ряда в ряд;

У всех одни надежды и желанья,

Все бранными восторгами кипят.

 

Закрыв лицо решёткою забральной,

На рукоять поникнув головой,

Один Аран, безмолвный и печальной,

Не веселел, не ликовал душой…

 

Когда магистр, готовяся на битву,

Сложив шелом пернатый и стальной,

Произносил сердечную молитву

Спасителю и Деве Пресвятой;

Когда, подняв трепещущие длани

И слезный взор к бессмертным небесам,

Он призывал внимающим полкам

Великую защиту бога брани;

Когда клялся не холодеть в боях,

Блюсти мечом Апостолов державу

И возвещать в языческих странах

Всевышнего трисолнечную славу —

Что чувствовал ты, воин молодой,

Вождя побед глазами озирая,

То яркими, как пламень громовой,

То мрачными, как туча громовая?

 

Простертые на бархате полян,

В безмолвии окрестность наблюдая,

Ливонцы ждут прихода христиан;

Они без лат: меч, стрелы и чекан,

Копьё и щит — их сбруя боевая…

Блеснула рать знакомая вдали;

Трескучий зык сзывающего рога

Их взволновал: столпились, потекли —

И началась кровавая тревога.

 

Не облака ль сверкают и гремят?

Не озеро ль Чудское расшумелось?

Не облака сверкают и гремят,

Не озеро Чудское расшумелось.

Враги Христа с Винандовым полком

Сшибаются; воинственные крики,

То слабые, то яростны и дики,

Разносятся на поле боевом.

 

Ужасный вид! там рыцаря пронзает

Смертельная ливонская стрела:

Его рука на стали замирает,

Холодный пот на бледности чела,

Воитель стих и падает с седла;

Свободный конь бежит между толпами,

Ржёт, прядает, могучими ногами

Разит и рвёт кровавые тела.—

 

«Не убивай меня, великодушный воин!

Мне подари остаток бытия,

Счастлива мной прекрасная семья,

Я крест приму и буду вас достоин!»—

Старик бойцу, спасаяся, кричит:

«Ах! удержи неправедное мщенье.

Не убивай меня! Смотри: бросаю щит,—

Жесток же ты! постой, ещё мгновенье

На небеса, на землю дай взглянуть!»

Не слушает боец освирепелый,

Летит, настиг и в старческую грудь

Орудие злодейства заскрипело.

 

Там общий бой; толпа толпу теснит,

Пирует смерть, кровь брызжет, сталь звенит.

Тот меч занёс и, не свершив удара,

Оцепенел, разрубленный мечем;

Тот в ярости губительного жара

Не слышит ран и рубится с врагом;

Иной копьё из тела вырывает,

И в судоргах влачится по земле;

Тот навзничь пал — и язва на челе:

Тот, жалостно стоная, издыхает,

Подавленный израненным конём;

Кто смерть зовёт, кто битву проклинает:

Обширный ад на поле боевом!

 

Уж месяц встал блестящий и багряный

Над зеркалом балтийской глубины;

Уж потекли росистые туманы

По бepeгам лазоревой Двины…

Бурливый лес, чернея, утихает,

Певец зари умолкнул соловей

И ночь свои покровы расстилает

И тьма легла на поприще мечей.

Бой перестал. Огни в долине стана;

Воители на рыцарских щитах

Несут в шатёр полмёртвого Арана:

Он весь в крови; мерцание в очах,

И широко запёкшаяся рана.