К сатирической музе

Оставь и не лишай меня, о муза! лиры,

Не принуждай меня писать еще сатиры.

Не столько быстр мой дух, не столько остр мой слог,

Чтоб я пороки гнать иль им смеяться мог.

Привыкнув воспевать хвалы делам преславным,

Боюсь сатириком стать низким и несправным.

Слог портится стихов от частых перемен;

К тому ж я не Депро, не Плавт, не Диоген:

Противу первого я слабым признаваюсь,

С вторым не сходен дух, быть третьим опасаюсь.

И так уж думают, что я, как Тимон, дик,

Что для веселостей не покидаю книг.

А сверх всего, хотя б за сатиры я взялся,

Чему ты хочешь, чтоб в сатире я смеялся?

Изображением страстей она жива,

Одушевляется чрез острые слова;

Взводить мне на людей пороки — их обижу.

Я слабости ни в ком ни маленькой не вижу.

Здесь защищают все достоинства свои:

Что кривды нет в судах, божатся в том судьи.

Что будто грабят всех — так, может быть, то ложно.

Не лицемерствуют они, живут набожно.

Отцы своих детей умеют воспитать,

И люди взрослые не знают, что мотать.

Законники у нас ни в чем не лицемерны;

Как Еве был Адам, женам мужья так верны.

Надень ты рубищи, о муза! и суму,

Проси ты помощи нищетству своему;

Увидишь, что богач дверь к щедрости отворит

И наградить тебя полушкой не поспорит.

Не щедрый ли то дух — взяв тысячный мешок,

Полушкою ссудить? ведь это не песок.

Размечешься совсем, когда не жить потуже,

А нищий богача, ты знаешь, сколько хуже.

Так вздумаешь теперь, что много здесь скупых, —

Никак! и с фонарем ты в день не найдешь их;

То скупость ли, скажи, чтоб денежки беречь,

Не глупость скупо жить, давнишняя то речь.

Что кто-нибудь живет воздержно, ест несладко —

Так пищу сладкую ему, знать, кушать гадко;

Хотя он редьку ест, но ест, как ананас,

Ничем он через то не обижает нас;

Что видим у него на платье дыр немало —

Знать, думает, что так ходить к нему пристало;

Ты скажешь, если он так любит быть одет,

На что ж он с росту рост бессовестно берет?

Изрядный то вопрос! Он должников тем учит;

Когда их не сосать, так что ж он с них получит?

Не философ ли он, что так умно живет?

В заплате нам долгов он исправляет свет.

Всё добрым нахожу, о чем ни начинаю, —

Чему ж смеяться мне? я истинно не знаю.

Ты хочешь, чтоб бранил отважных я людей,

Но где ж бы взяли мы без них богатырей?

Герой из драчуна быть может и буяна

И может превзойти впоследок Тамерлана.

На что осмеивать великий столько дух?

Когда б не смелым быть, бояться б должно мух.

Картежники тебе, как. кажется, не нравны,

Не все ли чрез войну мы быть родимся славны?

Не надобно ли .нам и для себя пожить?

Когда не картами, так чем дух веселить?

«Стихами», — скажешь ты, — какое наставленье!

«Чтоб, благородное оставя упражненье,

Я стал читать стихи!» — картежник говорит.

Но что ж ты думаешь, он это худо мнит?

Поверь, чтоб, слыша то, я ввек не рассердился.

Конем родился конь, осел ослом родился,

И тяжко бы ослу богатыря возить,

А лошади в ярме пристало ль бы ходить?

Всяк в оном и удал, кто дух к чему имеет,

И каждый в том хитер, о чем кто разумеет.

Не слушает твоей картежник чепухи,

Масть к масти прибирать — и это ведь стихи;

И игры, как стихи, различного суть роду,

И льзя из них сложить элегию иль оду;

Сорвавши карта банк прославит игреца,

А, тысячный теряв рест, трогает сердца.

Итак, мы некое имеем с ними свойство;

За что ж нам приходить чрез ссоры в беспокойство?

Оставим их в игре, они оставят нас;

Не страшен нашему картежничий Парнас;

Итак, не нахожу в них, кроме постоянства.

Что ж, муза! ты еще терпеть не можешь пьянства.

Весьма бы хорошо исправить в этом свет,

Чтоб пьянство истребить, да средства в оном нет.

Притом подвержены тому вы, музы, сами;

Поите вы творцов Кастальскими струями,

И что восторгом звал ликующий Парнас,

Так то-то самое есть пьянство здесь у нас.

Чему же мне велишь, о муза! ты смеяться?

Коль пьянству? Так за вас мне прежде всех приняться;

Не лучше ли велишь молчанье мне блюсти?

У нас пороков нет, ищи в других; прости!