Вождь Амру, десница халифа Омара,

Вихрем набег на блаженную землю Египта;

Новое благо он нес ей: новую веру

В Бога единого и в Магомета пророка.

Грозно учил победитель упорных гяуров,

Правды света не зрящих в Коране довечном.

Много их было; путь не тысячьми, тмами

Жертв устилал правоверный вождь аравийский.

Грады и веси пылали; по долгой осаде

Пала одна из столиц: поход на другую.

Скрылся Нил под судами с припасом воинским;

Строи конных и пеших, шатры уже с поля

Сняв, сложили на мсков; остался единый,

Пышный: как храм снаружи, снутри же как небо.

Сто невольников черных безмолвно, недвижно

Ждут, чтобы вышел и знак им подал владыка;

Вмиг, муравьи рабочие, снимут и с ношей

Вслед побегут, от коня не отстанут, чтоб вмиг же,

Где пожелает почить, раскинуть от зноя.

Вот уже солнце взошло, и, кончив молитву,

Вышел Амру со своим ичогланом любимым;

Ласково отдал эмирам привет и промолвил:

 

«Чада пророка, веры правой светила!

Если б глас я имел, как петел бессмертный,

Звонким пением слышный до неба седьмаго,

Собрал бы рать и всем сказал мусульманам,

Что чрез избранных вас и другим возвещаю.

Путь наш отселе к морю, на град нечестивый.

Древле его построил Скандер великий,

Греческий царь; потом овладели квириты.

Купля богатая в нем и злату нет счета;

Книг же богопротивных столько, что дважды

Сами неверные жгли их: огня недостало.

Там, как в аде, гнездились все ложные веры:

Служба египтян скотам, и солнцу проклятых

Персов кровосмесителей, эллин и Рима

Блудные басни, сирский смрад и евреи;

Грех истребим живописных, как грех изваянных,

Груду нелепых письмен сожжем пред Кораном:

Сходное с ним бесполезно, несходное вредно;

Вечная слава нам внуков избавить заразы.

Град же злочестный в пример другим да погибнет;

Стены и зданья сгладим с песчаным поморьем,

Жителям смерть. Доныне щадил я неверных;

Брал в неволю мужей и дев их в гаремы,

Малых детей просвещал ученьем Ислама;

Но отвергли мой дар слепцы Скандерона:

Казнь им, и женам, и старцам, сосущим младенцам.

Так я поклялся, эмиры, и войску велите

Также поклясться — Богом, великим пророком.

Всё я сказал, идите. А вы, эфиопы,

Псы! сбирайте шатер и коней подавайте».

 

Бросились все к давно желанной работе;

Но чуть верхний намет слегка колыхнулся,

С самого входа, сквозь кисти шелковых подборов

Порхнула с шумом голубка и вдаль не помчалась;

Всё над шатром носили сизые крылья

Робкую птицу, вьющуюсь быстро кругами.

 

«Стой! — вскричал повелитель; все руки опали. —

Лестницей станьте пред входом один на другаго».

Раб ближайший припал, руками над первым

Подняли двух, и трех, и четвертого. «Будет, —

Молвил Амру. — Селим, ичоглан мой прекрасный,

Сядь на псов и взгляни: не гнездо ли голубка

Там под навесом свила? Увидишь и скажешь».

 

Отрок с разбега пяти эфиопам на плечи

Прыгнул и сел; поник к земле и шатнулся

Столп их живой, но трепетных вмиг под собою

Справил черных коней смеющийся всадник:

Горе им, если б сронили любимца владыки!

 

«Чудо! — вскричал он, — и гнездо, и пташки живые.

Только сегодня пробились малютки из яиц;

Голодны, бедные, писком просят подачи:

Жаль их, владыко! Как бы гнезда не разрушить?»

 

«Милый Селим, — ответил Амру, — мне довольно

Было бы просьб твоих; ты знаешь, отказа

Нет никогда им; но, кроме их, матери птицы

Рушить гнезда не хочу: в нем счастья примета.

Голуби ж более всех пернатых любезны

Нам, человекам: мало, что за море вести

Носят друзей гонцы воздушные наши;

Ангел Божий сам беседу с пророком

Вел чрез голубку: для верных — птица святая.

Грех не дать птенцов ей выкормить к жизни;

Жизнь есть Божий дар: в нем люди не властны.

Бог им судил под моим родиться наметом:

Пусть же в нем возрастут и Бога прославят;

Вместе прославим и мы, и здесь, где раскинут

Ратный шатер, построим мечеть для молитвы.

Слушать, рабы! доколь возвращуся, не двигать

С места шатра; блюдите денно и нощно

Целость его, а пуще гнездо голубицы.

Хищных птиц и гяуров гоните стрелами.

Живы чтоб были птенцы и безвредны; иначе

Убыль пера с виновных взыщу головою.

Едем, Селим!.. Но конь твой из белого черный

Стал от брызгов: тину рыл он копытом;

Конюх, не счистив, тебе и подвел; не боится

Рук твоих пес: ты слишком с презренными кроток».

 

Молвил, поехал; Селим же остался. Повинный

Конюх устами прилип к ноге ичоглана,

Чаял прощенья; но отрок замыслил другое:

Дважды кружил дуговидною саблей дамасской

Острой, на ловкий удар намахивал руку;

В третий, привстав над седлом и наметив на шею,

Срезал с плеч: двенадцатилетняя сила!

Тело само упало, голову сбросил

Спешно всадник ногой, чтоб нежную обувь

Кровь не сквернила; взглянул на труп, улыбнулся,

Крикнул коню и помчался вдогоню владыки.