Прекрасный друг минувших светлых дней,

Надежный друг дней мрачных и тяжелых,

Вина всех дум, и грустных и веселых,

Моя жена и мать моих детей!

Вот песнь моя, которой звук унылый,

Бывало, в час бессонницы ночной,

Какою-то невидимою силой

Меня пленял и дух тревожил мой!

О, сколько раз я плакал над струнами,

Когда я пел страданье Чернеца,

И скорбь души, обманутой мечтами,

И пыл страстей, волнующих сердца!

Моя душа сжилась с его душою:

Я с ним бродил во тме чужих лесов;

С его родных днепровских берегов

Мне веяло знакомою тоскою.

Быть может, мне так сладко не мечтать;

Быть может, мне так стройно не певать! –

Как мой Чернец, все страсти молодые

В груди моей давно я схоронил;

И я, как он, все радости земные

Небесною надеждой заменил.

Не зреть мне дня с зарями золотыми,

Ни роз весны, ни сердцу милых лиц!

И в цвете лет уж я между живыми

Тень хладная бесчувственных гробниц.

Но я стремлю, встревожен тяжкой мглою,

Мятежный рой сердечных дум моих

На двух детей, взлелеянных тобою,

И на тебя, почти милей мне их.

Я в вас живу, – и сладко мне мечтанье!

Всегда со мной мое очарованье.

Так в темну ночь цветок, краса полей,

Свой запах льет, незримый для очей.

 

Санкт-Петербург

 

1

За Киевом, где Днепр широкой

В крутых брегах кипит, шумит,

У рощи на горе высокой

Обитель иноков стоит;

Вокруг нее стена с зубцами,

Четыре башни по углам

И посредине божий храм

С позолоченными главами;

Ряд келий, темный переход,

Часовня у святых ворот

С чудотворящею иконой,

И подле ключ воды студеной

Журчит целительной струей

Под тенью липы вековой.

 

2

Вечерний мрак в туманном поле;

Заря уж гаснет в небесах;

Не слышно песен на лугах;

В долинах стад не видно боле;

Ни рог в лесу не затрубит,

Никто не пройдет, – лишь порою

Чуть колокольчик прозвенит

Вдали дорогой столбовою;

И на Днепре у рыбаков

Уж нет на лодках огоньков;

Взошел и месяц полуночный,

И звезды яркие горят;

Поляны, рощи, во́ды спят;

Пробил на башне час урочный;

Обитель в сон погружена;

Повсюду мир и тишина.

В далекой келье луч лампадный

Едва блестит; и в келье той

Кончает век свой безотрадный

Чернец, страдалец молодой.

Утраты, страсти и печали

Свой знак ужасный начертали

На пасмурном его челе;

Гроза в сердечной глубине,

Судьба его покрыта тмою:

Откуда он, и кто такой? –

Не знают. Но, в вражде с собой,

Он мучим тайной роковою.

Раз ночью, в бурю, он пришел;

С тех пор в обители остался,

Жизнь иноков печально вел,

Дичился всех, от всех скрывался;

Его вид чудный всех страшил,

Чернец ни с кем не говорил,

Но в глубине души унылой

Ужасное заметно было.

В торжественный молитвы час

И он певал хвалебный глас…

Но часто вопли тяжкой муки

Святые прерывали звуки!

Бывало, он, во тме ночей,

Покоя в келье не находит,

И в длинной мантии своей

Между могил, как призрак, бродит;

Теперь недвижим, ждет конца:

Недуг терзает Чернеца.

 

3

Пред ним, со взором умиленья,

Держал игумен крест спасенья, –

И тяжко страждущий вздыхал:

Он пламенел, он трепетал,

Он дважды тихо приподнялся,

Он дважды речь начать старался;

Казалось, некий грозный сон

Воспоминать страшился он,

И робко, дико озирался.

Чернец, Чернец, ужели ты

Всё помнишь прежние мечты!..

Но превозмог он страх могилы,

Зажглися гаснущие силы:

Он старца за руку схватил,

И так страдалец говорил:

 

4

«Отец! меж вас пришлец угрюмый,

Быть может, я моей тоской

Смущал спасительные думы

И мир обители святой.

Вот тайна: дней моих весною

Уж я всё горе жизни знал;

Я взрос бездомным сиротою,

Родимой ласки не видал;

Веселья детства пролетали,

Едва касаясь до меня:

Когда ровесники играли,

Уже задумывался я;

Огонь и чистый и прекрасный

В груди младой пылал напрасно:

Мне было некого любить!

Увы! я должен был таить,

Страшась холодного презренья,

От неприветливых людей

И сердца пылкого волненья,

И первый жар души моей;

Уныло расцветала младость,

Смотрел я с дикостью на свет,

Не знал я, что такое радость;

От самых отроческих лет

Ни с кем любви не разделяя,

Жил нелюдимо в тишине, –

И жизнь суровая, простая

Отрадною казалась мне.

Любил я по лесам скитаться,

День целый за зверьми гоняться,

Широкий Днепр переплывать,

Любил опасностью играть,

Над жизнью дерзостно смеяться, –

Мне было нечего терять,

Мне было не с кем расставаться.

 

5

Но вскоре с невских берегов

Покрытый воин сединами

Приехал век дожить меж нами,

Под тенью отческих дубров.

Он жил в селе своем с женою,

И с ними дочь в семнадцать лет…

О старец! гроб передо мною…

Во взорах тмится божий свет!..

Ее давно уж в мире нет…

Но ею всё живу одною…

Она одна в моих мечтах,

И на земле и в небесах!..

Отец святой, теперь напрасно

О ней тебе подробно знать,

Я не хочу ее назвать!..

Молися только о несчастной!

Случайно нас судьба свела;

Ее красы меня пленили;

Она мне сердце отдала, –

И мать с отцом нас обручили.

Уже налой с венцами ждал;

Всё горе прежнее в забвеньи, –

И я в сердечном упоеньи,

Дивясь, творца благословлял.

Давно ль, печально увядая,

Была мне в тягость жизнь младая?

Давно ли дух томился мой,

Убитый хладною тоской?

И вдруг дано мне небесами

И жить, и чувствовать вполне,

И плакать сладкими слезами,

И видеть радость не во сне!

С какой невинностью святою

Она пылающей душою

Лила блаженство на меня!

И кто из смертных под луною

Так мог любить ее, как я?

Сбылося в ней мое мечтанье,

Весь тайный мир души моей, –

И я, любви ее созданье,

И я воскрес любовью к ней!

 

6

Но снова рок ожесточился;

Я снова обречен бедам.

Какой-то вдруг, на гибель нам,

Далекий родственник явился;

Он польских войск хорунжий был;

Злодей, он чести изменил!

Он прежде сам коварно льстился

С ней в брак насильственно вступить.

Хотел ограбить, притеснить, –

И презрен был, и только мщенья

Искал с улыбкой примиренья.

О мой отец! сердечный жар,

Благих небес высокий дар,

Нет, не горит огонь священный

В душе, пороком омраченной.

Не видно звезд в туманной мгле:

Любовь – святое на земле.

Ему ль любить!.. Но, ах, судьбою

Нам с нашей матерью родною

Была разлука суждена!

Она внезапно сражена

Недугом тяжким… мы рыдали,

Мы одр с молитвой окружали;

Настал неизбежимый час:

Родная скрылася от нас.

Еще теперь перед очами,

Как в страшную разлуки ночь

Теплейшей веры со слезами

Свою рыдающую дочь

Земная мать благословляла

И, взяв дрожащею рукой

Пречистой девы лик святой,

Ее небесной поручала.

С кончиной матери смелей

Стал мстить неистовый злодей;

Он клеветал; уловкой злою

Он слабой овладел душою, –

И старец слову изменил:

Желанный брак разрушен был.

Обманут низкой клеветою,

Он мнил, безжалостный отец,

Что узы пламенных сердец

Мог разорвать; и дочь младая,

Его колена обнимая,

Вотще лила потоки слез;

Но я ни гнева, ни угроз,

Ни мщенья их не убоялся,

Презрел злодея, дочь увез

И с нею тайно обвенчался.

 

7

Быть может, ты, отец святой,

Меня за дерзость обвиняешь;

Но, старец праведный, не знаешь,

Не знал ты страсти роковой.

Ты видишь сердца трепетанья,

И смертный хлад, и жар дыханья,

И бледный лик, и мутный взор,

Мое безумье, мой позор,

И грех, и кровь – вот пламень страстный!

Моей любви вот след ужасный!

Но будь мой рок еще страшней:

Она была… была моей!

О, как мы с нею жизнь делили!

Как, утесненные судьбой,

Найдя в себе весь мир земной,

Друг друга пламенно любили!

Живою нежностью мила,

В тоске задумчивой милее,

На радость мне она цвела;

При ней душа была светлее.

Промчался год прелестным сном.

Уж мнил я скоро быть отцом;

Мы сладко в будущем мечтали,

И оба вместе уповали:

Родитель гневный нам простит.

Но злоба алчная не спит:

В опасный час к нам весть несется,

Что вся надежда отнята,

Что дочь отцом уж проклята…

Обман ужасный удается –

Злодей несчастную убил:

Я мать с младенцем схоронил.

И я… творец!.. над той могилой,

Где лег мой сын с подругой милой,

Стоял – и жив!..

Отец святой!

Как было, что потом со мною,

Не знаю: вдруг какой-то тмою

Был омрачен рассудок мой;

Лишь помню, что, большой дорогой

И день и ночь скитаясь, я

Упал; когда ж вошел в себя,

Лежал уж в хижине убогой.

Без чувства бед моих, без сил;

Я жизнь страданьем пережил,

И в сердце замерло волненье;

Не скорбь, но страх и удивленье

Являло томное лицо;

В душе всё прежнее уснуло;

Но невзначай в глаза мелькнуло

Мое венчальное кольцо…

. . . . . . . . . . . . . . . .

 

8

Я бросил край наш опустелый;

Один, в отчаяньи, в слезах,

Блуждал, с душой осиротелой,

В далеких дебрях и лесах.

Мой стон, мой вопль, мои укоры

Ущелья мрачные и горы

Внимали с ужасом семь лет.

Угрюмый, скорбный, одичалый,

Терзался я мечтой бывалой;

Рыдал о том, чего уж нет.

Ночная тень, поток нагорный,

И бури свист, и ветров вой

Сливались втайне с думой черной,

С неутолимою тоской;

И горе было наслажденьем,

Святым остатком прежних дней;

Казалось мне, моим мученьем

Я не совсем расстался с ней.

 

9

Где сердце любит, где страдает,

И милосердный бог наш там:

Он крест дает, и он же нам

В кресте надежду посылает.

Чрез семь тяжелых, грозных лет

Блеснул и мне отрадный свет.

Однажды я, ночной порою,

Сидел уныло над рекою,

И неба огнезвездный свод,

И тихое луны мерцанье,

И говор листьев, и плесканье

Луной осеребренных вод –

Невольно душу всё пленяло,

Всё в мир блаженства увлекало

Своей таинственной красой.

Проснулся дух мой сокрушенный:

«Творец всего! младенец мой

С моей подругой незабвенной

Живут в стране твоей святой;

И, может быть, я буду с ними,

И там они навек моими!..»

Любви понятны чудеса:

С каким-то тайным ожиданьем

Дрожало сердце упованьем;

Я поднял взор на небеса,

Дерзал их вопрошать слезами…

И, мнилось, мне в ответ был дан

Сей безмятежный океан

С его нетленными звездами.

С тех пор я в бедствии самом

Нашел, отец мой, утешенье,

И тяжким уповал крестом

С ней выстрадать соединенье.

Еще, бывало, слезы лью,

Но их надежда услаждала,

И горесть тихая сменяла

Печаль суровую мою.

Забыл я, верой пламенея,

Мое несчастье и злодея:

Она с младенцем в небесах

Мечталась сердцу в райских снах.

Я к ней душою возносился, –

И мысль одним была полна:

Желал быть чистым, как она,

И с жизнью радостно простился;

Но умереть хотелось мне

В моей родимой стороне.

Я стал скучать в горах чужбины:

На рощи наши, на долины

Хотел последний бросить взгляд,

Увидеть край, весь ею полный,

И сельский домик наш, и сад,

И синие днепровски волны,

И церковь на холме, где спит

В тени берез их пепел милый,

И как над тихою могилой

Заря вечерняя горит.

 

10

Ах, что сбылось с моей душою,

Когда в святой красе своей

Вдруг вид открылся предо мною

Родимых киевских полей!

Они, как прежде, зеленели,

Волнами так же Днепр шумел,

Всё тот же лес вдали темнел,

На жнивах те же песни пели,

И так же всё в стране родной,

А нет лишь там ее одной!

Везде знакомые долины.

Ручьи, пригорки и равнины

В прелестной, милой тишине,

Со всех сторон являлись мне

С моими светлыми годами;

Но с отравленною душой,

На родине пришлец чужой,

Я их приветствовал слезами

И безотрадною тоской.

Я шел; день к вечеру склонялся;

И скоро сельский божий храм

Предстал испуганным очам;

И вне себя я приближался

К могиле той, где сын, жена…

Вся жизнь моя погребена.

Я чуть ступал, как бы страшился

Прервать их непробудный сон;

В груди стеснял мой тяжкий стон,

Чтоб их покой не возмутился;

Страстям встревоженным своим

Не смел вдаваться дух унылый;

Казалось мне, над их могилой

Дышал я воздухом святым.

Творилось дивное со мною,

И я с надеждой неземною

Колена тихо преклонил,

Молился, плакал и любил…

Вдруг слышу шорох за кустами;

Гляжу, что ж взор встречает мой?

Жнеца с подругой молодой,

И воз, накладенный снопами;

И вижу я, между снопов

Сидит в венке из васильков

Младенец с алыми щеками.

Невольно я затрепетал:

«Я всё имел, всё потерял,

Нам не дали жить друг для друга.

В сырой земле моя подруга,

И не в цветах младенец мой –

Его червь точит гробовой».

В слезах тогда к ним на могилу

Без памяти бросаюсь я;

Горело сердце у меня;

Тоска души убила силу.

Целуя дерн, я разрывал

Руками жадными моими

Ту землю, где я лег бы с ними;

В безумстве диком я роптал;

Мне что-то страшное мечталось;

Едва дышал я, в мутной тме

Сливалось всё, как в тяжком сне;

Уж чувство жизни пресекалось,

И я лежал между гробов

Мертвей холодных мертвецов.

Но свежий воздух, влажность ночи

Страдальца вновь животворят;

Вздохнула грудь, открылись очи.

Кругом бродил мой томный взгляд:

Всё было тихо, скрыто мглою,

В тумане месяц чуть светил,

И лишь могильною травою

Полночный ветер шевелил.

 

11

Я встал и скорыми шагами

Пошел с потупленной главой

Через поляну; за кустами

Вилась дорога под горой;

Почти без памяти, без цели

Я шел куда глаза глядели;

Из-за кустов навстречу мне

Несется кто-то на коне.

Не знаю сам, какой судьбою,

Но вдруг… я вижу пред собою,

При блеске трепетном луны,

Убийцу сына и жены.

Отец, то встреча роковая!

Я шел, весь мир позабывая;

Не думал я его искать,

Я не хотел ему отмщать;

Но он, виновник разлученья,

Он там, где милые в гробах,

Когда еще в моих очах

Дрожали слезы исступленья…

То знает совесть, видит бог,

Хотел простить — простить не мог.

Я изменил святой надежде,

Я вспомнил всё, что было прежде, –

И за узду схватил коня:

«Злодей, узнал ли ты меня?»

Он робко смотрит, он дивится,

Он саблю обнажить стремится;

Увы! со мною был кинжал…

И он в крови с коня упал.

 

Тогда еще не рассветало;

Я вне себя иду назад;

И рощи и поля молчат,

Перед зарею всё дремало,

Лишь несся гул издалека,

Как конь скакал без седока;

Бесчувственно я удалялся.

Всё, что сбылось, казалось мне

Как что-то страшное во сне.

Вдруг звон к заутрене раздался…

Огнями светлый храм сиял,

А небо – вечными звездами,

И лунный свет осеребрял

Могилы тихие с крестами;

Призывный колокол звенел;

А я стоял, а я смотрел,

Я в светлый храм идти не смел…

«О чем теперь и как молиться?

Чего мне ждать у алтарей?

Мне ль уповать навеки с ней

В святой любви соединиться?

Как непорочность сочетать

Убийцы с буйными страстями?

Как в небе ангела обнять

Окровавленными руками?»

 

12

В обитель вашу я вступил,

Искал я слез и покаянья;

Увы, я, грешный, погубил

Святые сердца упованья!

Бывало, бедствие мое

Я верой услаждал всечасно;

Теперь – до гроба жить ужасно!

За гробом – вечность без нее!

Я мнил, отец мой, между вами

Небесный гнев смягчать слезами;

Я мнил, что пост, молитва, труд

Вине прощенье обретут;

Но и в обители спасенья

Я слышу бурь знакомый шум;

Проснулись прежние волненья,

И сердце полно прежних дум.

Везде, отчаяньем томимый,

Я вижу лик неотразимый;

Она в уме, она в речах,

Она в моленье на устах;

К ней сердце пылкое стремится,

Но тень священную боится

На лоне мира возмутить.

О, верь, не обагренный кровью,

Дышал я чистою любовью,

Умел земное позабыть:

Я в небесах с ней думал жить!

Теперь, как гибельным ударом,

И там я с нею разлучен,

Опять горю безумным жаром,

Тоскою дикой омрачен.

Здесь, на соломе, в келье хладной,

Не пред крестом я слезы лью;

Я вяну, мучуся, люблю,

В печали сохну безотрадной;

Весь яд, всё бешенство страстей

Кипят опять в груди моей,

И, жертва буйного страданья,

Мои преступные рыданья

Тревожат таинство ночей.

 

13

Вчера – бьет полночь – страх могилы

Последние разрушил силы,

И пред иконою святой

С непостижимою тоской

Я изливал мои страданья;

Я милосердного молил,

Чтоб грех кровавый мне простил,

Чтоб принял слезы покаянья.

Вдруг что-то, свыше осеня,

Как будто душу озарило

И тайной святостью страшило,

Отец мой, грешного меня.

Лампада луч дрожащий, бледный

Бросала томно в келье бедной.

Покрыта белой пеленой,

Она предстала предо мной.

И черные горели очи

Ярчее звезд осенней ночи.

О нет, то был не призрак сна

И не обман воображенья!

Святой отец, к чему сомненья!

С нее слетела пелена,

И то была, поверь… она!

Она, прелестная, младая!

Ее улыбка неземная!

И кудри темные с чела

На грудь лилейную бежали,

И, мнилось мне, ее уста

Былое, милое шептали;

Всё та ж любовь в ее очах,

И наш младенец на руках.

«Она!.. прощен я небесами!»

И слезы хлынули ручьями.

Я вне себя бросаюсь к ней,

Схватил, прижал к груди моей…

Но сердце у нее не бьется,

Молчит пленительная тень;

Неумолимая несется

Опять в таинственную сень;

И руки жадные дрожали;

И только воздух обнимали;

Мечтой обмануты, они

К груди прижалися одни.

«Ужель отринуты моленья?

Ужель ты вестник отверженья?

Или в ужасный, смертный час,

Моя всё верная подруга,

Хотела ты в последний раз

Взглянуть на гибнущего друга?..»

И с ложа на колена пал

Чернец, и замер голос муки;

Взор оживился, засверкал;

К чему-то вдруг простер он руки,

Как исступленный закричал:

«Ты здесь опять!.. конец разлуки!

Зовешь!.. моя!.. всегда!.. везде!..

О, как светла!.. к нему!.. к тебе!..»

 

14

Два дни, две ночи он томился,

И горько плакал, и молился;

На третью ночь отец святой

Обитель мирную сзывает;

Последний час уже летает

Над юной грешною главой.

И в келью брата со свечами

Собором иноки вошли,

И белый саван принесли…

И гроб дощатый за дверями.

Печален был их томный глас,

За упокой души молящих;

Печален вид их черных ряс

При тусклом блеске свеч горящих.

Прочитана святым отцом

Отходная над Чернецом.

Когда ж минута роковая

Пресекла горестный удел,

Он, тленный прах благословляя,

Ударить в колокол велел…

И звон трикратно раздается

Над полуночною волной.

И об усопшем весть несется

Далеко зыбкою рекой.

В пещеру вещий звон домчался,

Где схимник праведный спасался:

«Покойник!» – старец прошептал,

Открыл налой и четки взял;

У рыбаков сон безмятежный

Им прерван в хижине прибрежной.

Грудной младенец стал кричать;

Его крестит спросонья мать,

Творить молитву начинает

И тихо колыбель качает. –

И перед тлеющим огнем

Опять уснула крепким сном.

И через поле той порою

Шел путник с милою женою;

Они свой ужас в темну ночь

Веселой песнью гнали прочь;

Они, лишь звоны раздалися, –

Перекрестились, обнялися,

Пошли грустней рука с рукой…

И звук утих во тме ночной.