А. Н. Майкову

Ответ на стихи его:

«Полонский! суждено опять судьбою злою...»

 

Как, ты грустишь? — помилуй бог!

Скажи мне, Майков, как ты мог,

С детьми играя, тихо гладя

Их по головке, слыша смех

Их вечно-звонкий, вспомнить тех,

Чей гений пал, с судьбой не сладя,

Чей труд погиб...

Как мог ты, глядя

На северные небеса,

Вдруг вспомнить Рима чудеса,

Проникнуться воспоминаньем,

Вообразить, что я стою

Средь Колизея, как в раю,

И подарить меня посланьем?

Мне задушевный твой привет

Был освежительно-отраден.

Но — я еще не в Риме, нет!

В окно я вижу Баден-Баден,

И тяжело гляжу на свет.

Хоть мне здорово и приятно

Парным питаться молоком,

Дышать нетопленым теплом

И слушать музыку бесплатно;

Но — если б не было руин,

Плющом повитых, луговин

Зеленых, гор, садов, скамеек,

Холмов и каменных лазеек, —

Здесь на меня нашел бы сплин —

Так надоело мне гулянье,

Куда, расхаживая лень,

Хожу я каждый божий день

На равнодушное свиданье,

И где встречаю, рад не рад,

При свете газовых лампад,

Американцев, итальянцев,

Французов, англичан, голландцев,

И немцев, и немецких жен,

И всем известную графиню,

И полурусскую княгиню,

И русских множество княжен.

Но в этих встречах мало толку,

И в разговорах о ничем

Ожесточаюсь я умом,

А сердцем плачу втихомолку.

И эта жизнь меня томит,

И этот Баден, с этим миром,

Который вкруг меня шумит,

Мне кажется большим трактиром,

В котором каждый божий час.

Гуляет глупость напоказ.

 

А ты счастливец! — любишь ты

Домашний мир. Твои мечты

Не знают роковых стремлений;

Зато как много впечатлений

Проходит по душе твоей,

Когда ты с удочкой своей,

Нетерпеливый, вдохновенный,

Идешь на лов уединенный.

Или, раздвинув тростники,

Над золотистыми струями

Стоишь — протер свои очки —

И жадными следишь глазами,

Как шевелятся поплавки.

И весь ты страстное вниманье...

Вот — гнется удочка дугой,

Кружится рыбка над водой —

Плеск — серебро и трепетанье...

О, в этот миг перед тобой

Что значат Рим и все преданья,

Обломки славы мировой!

 

Но, чу! свисток раздался птичий,

Ночь шелестит во мгле кустов:

Спеши, мой милый рыболов,

Домой с наловленной добычей!

Спеши! — уж божья благодать

На ложе сна детей приемлет,

Твои малютки спят, — и дремлет

Их убаюкавшая мать.

Уже в румяном полусвете,

Там, в сладких грезах полусна,

Тебя ждет милая жена

Иль труд в соседнем кабинете.

Труд благодатный! Труд живой!

Часы, в которые душой

Ты, чуя бога, смело пишешь

И на себе цепей не слышишь.

Люблю я стих широкий твой,

Насквозь пропахнувший смолою

Тех самых сосен, где весною,

В тени от солнца, меж ветвей,

Ты подстерег лесную фею,

И где с Каменою твоею

Шептался плещущий ручей.

Я сам люблю твою Камену,

Подругу северных ночей:

Я помню, как неловко с ней

Ты шел на шумную арену

Народных браней и страстей;

Как ей самой неловко было...

Но... олимпийская жена,

Не внемля хохоту зоила,

Тебе осталася верна,

И вновь в объятия природы —

В поля, в леса, туда, где воды

Струятся, где синеет мгла

Из-под шатра дремучей ели,

Туда, где водятся форели,

С тобою весело ушла.

 

Прости, мой друг! не знай желаний

Моей блуждающей души!

Довольно творческих страданий,

Чтоб не заплесневеть в глуши.

Поверь, не нужно быть в Париже,

Чтоб к истине быть сердцем ближе,

И для того, чтоб созидать,

Не нужно в Риме кочевать.

Следы прекрасного художник

Повсюду видит и — творит,

И фимиам его горит

Везде, где ставит он треножник,

И где творец с ним говорит.

 

Баден-Баден.

Август 1857