Пассажир Пыжиков

Пыжикова словно подтолкнуло что-то; он протянул руку, коснулся сваленных на кожухе поленьев и пробудился. Плавно подёргиваясь, шумел колёсами пароход; на кожухе, у трубы, было жарко и темно. С высоты своего ложа лежавший животом вниз Пыжиков увидел внизу, в проходе, баб, развязывающих узелки, матроса, загородившего проход с фонарём в руках, и щёлкающего чем-то помощника капитана. Пыжиков хотел спрыгнуть, но раздумал, матрос уже смотрел на него охотничьим взглядом; Пыжикову стало не по себе; беспокойно и стыдливо настроенный, он принялся, не отрываясь, смотреть в затылок помощнику, скрепя сердце, привёл в порядок одежду и сел, спустив ноги. Помощник отдал вздыхавшей бабе билет и, чувствуя напряжённый взгляд Пыжикова, обернулся, подняв голову. — Ваш билет, — сразу настраиваясь вызывающе, с протянутой кверху рукой сказал помощник и посмотрел на матроса. — Я билет потерял, — давясь словами, произнёс Пыжиков, держа руки сложенными на коленях. Он думал, что помощник затопает ногами и пригвоздит его к месту проклятиями, матрос загогочет, а бабы всплеснут руками, но этого не произошло. Помощник сказал: — Где он сел? — Усмотри за ими. — Матрос поболтал фонарём и прибавил: — Если билета не имеешь, возьми. — Деньги есть? — спросил помощник. Он и матрос любопытно смотрели на Пыжикова. — Нет денег, — упав духом, вполголоса сказал Пыжиков и сконфузился так сильно, что задрожали руки. «Вот сейчас, — стрельнуло в голове, — сейчас выругает». Баба, открыв рот, вздохнула, перекрестила подбородок, бормоча: — Господи Исусе. Пыжиков сидел неподвижно, всё больше пугаясь, и покорно смотрел на низенького, веснушчатого помощника, думая, что человек этот с такой хищно вздёрнутой верхней губой и белыми большими зубами, должен быть совершенно жестоким. — Ссадить, — помолчав, сказал помощник и хотел идти дальше. Пыжиков, гремя поленьями, спрыгнул с кожуха, обдёргивая засаленную жилетку. — Будьте так добры, — сказал он унылым голосом, не надеясь и грустно вздыхая, — провезите, пожалуйста; ей-богу, я первый раз… В Астрахани искал места, нездоров. — Не могу, — быстро, не оборачиваясь, ответил помощник, — просите в конторе. — Ну, ей-богу, что же мне делать, — защищался Пыжиков, — разве убудет… отец болен, прислал телеграмму, что же это? Пропадать надо… Помощник шёл сзади матроса с фонарём; матрос дёргал спящих за ноги, говоря: — Билет, билет, господа, приготовьте билеты. Пыжиков замыкал шествие, причитал и просил. — А, ну, господи… чёрт… хорошо, — сказал помощник, оборачиваясь, — ладно, не ссадим. Пыжиков просиял, порозовел, улыбнулся взволнованно, мотнул головой и забормотал: — Вот спасибо… Поверьте… никогда в жизни… я не просил… Что же делать? Приятно ошарашенный и даже согретый душевно, он зашагал назад, остановился, ликуя, у машины и стал счастливо смотреть, как отполированная, сложная, стальная масса выбрасывала тяжёлые шатуны. Душа его успокаивалась, а бездушная стальная масса казалась ему такой славной и доброй, согласившейся бесплатно везти его, машиной. Сон прошёл. В густо набитом пассажирами третьем классе не было видно ни одной сидящей фигуры; в кухне на столе храпел повар. Взвинченный, всё ещё чувствуя себя уличённым и жалким, Пыжиков вышел наверх и сел у решётки, смотря в темноту. В ветреной свежести реки угадывался недалёкий рассвет. Гористый берег громоздил в ночном небе неясные свои склоны, усталый блеск звёзд струился в водяной ряби длинными искрами, с невидимых плотов неслись суетливые возгласы. На палубе, кроме Пыжикова, никого не было; немного погодя из первого класса вышли две дамы, сказав: «брр…», а за ними, волоча ногу, мужчина в цилиндре, попыхивая сигарой, небрежно цедил слова. Пыжиков, сутулясь, смотрел на них, завидуя и вздыхая, вспоминал, что в паспорте у него написано: «не имеющий определённых занятий», и на левом сапоге дырка, и денег семнадцать копеек, и булка съедена. «Отчего я такой несчастный? — подумал Пыжиков. — А ведь недурён и здоров… судьба, что ли?» Дамы, кутаясь в тёплые, белый и серый, платки, подошли к решётке, а спутник их стал позади. Сигара, по временам разгораясь, освещала усы, лицо и прищуренные глаза старого модника, и в то же время были видны, под кружевами, скрученные на затылке, тяжёлые волосы дамы в белой шали. Люди эти представлялись Пыжикову презрительными, беззаботными, живущими непонятно и завидно легко. Дама в сером сказала: — Как это заметно и вообще… я не приняла бы её… — Почему? — возразил мужчина, склонясь к крученным волосам и вынимая изо рта сигару, — женщины так любят секреты, это лакомство, а вам… — Он покосился на Пыжикова и, согнув руку, прибавил: — Здесь дует, вы простудитесь, не пройти ли на другую сторону? Дамы, зябко поводя плечиками, отошли, пропав в темноте; за белым пятном двигался огонёк сигары, прозвучал грудной смех. «Не нравится, что я тут сижу», — подумал Пыжиков, ухмыльнулся, вытянул ноги и стал мечтать. Пленительные женские фигуры рисовались ему спящими в тёплых койках первого класса, где пахнет чем-то очень дорогим и всё уютнее. Пыжиков свернул папироску, но это была уже не махорка, а отличная великосветская сигара, дама же в белом пледе вышла за него замуж и зябла, а он сказал: «Дорогая моя, протяните ноги к камину; я прикажу ремонтировать замок». Пыжиков увидел проходящую мимо в платочке женщину и прищурился, стараясь рассмотреть лицо; она села неподалёку, боком к Пыжикову, смотря в сторону. — Куда изволите ехать? — сладким голосом спросил Пыжиков. — Отсюда не видать, — насторожившись, сказала женщина и, очевидно, раздумав сердиться, прибавила: — Я к тёте, в Филеево, у меня там тётка живёт, а я при ней. — Очень приятно познакомиться. Утешаясь тем, что в темноте не видно дырки на сапоге, Пыжиков подсел ближе и изогнулся, засматривая в лицо женщине. Смутные и грешные мысли бродили в его голове, но он их стыдился, чувствуя себя как бы не вправе заниматься амурными делами, потому что ехал из милости. — Как это интересно. Пыжиков сделал из остатков табаку экономную «козью ножку», блеснул спичкой и увидел жеманное, круглое лицо со вздёрнутым носом; маленькие подслеповатые глаза напоминали неспелые ягоды. — Как интересно, — повторил Пыжиков, — едут люди, каждый по своему делу, и вдруг, извольте, разговаривают; вот именно гора с горой не сходятся… Вы замужем? — Нет, — сказала женщина и хихикнула глухим, хитрым смешком. Пыжиков подсел ещё ближе, думая: обнять или не обнять, и сделал попытку: коснулся рукой талии; девица не отодвинулась, но вздохнула и проговорила: — Разные мужчины бывают, иной дуром лезет, в кармане вошь на аркане, хучь бы пива поднёс. — Я заплачу, — быстро сообразив положение, прошептал Пыжиков, сладко шевеля ногами и чувствуя под рукою соблазнительно упругий корсет. — Пойдёмте вниз, где-нибудь… Девица, захихикав, сильнее прижалась к нему плечом, и Пыжиков забыл обо всём. Мимо них, внимательно приглядываясь, прошёл матрос. — Идём вниз, — торопил Пыжиков. — Где же? Она говорила жеманным, воровским шёпотом, и это ещё больше воспламеняло Пыжикова. Он встал, кивая убедительно головой, подманивая пальцем, оглядываясь, и побежал вниз по трапу; девица следовала за ним, поправляя платок. Внизу, у крана с водой, оба остановились, тяжело дыша; фонарь призрачно освещал спящих на палубе вповалку мужиков. — Сюда, — торопился Пыжиков, толкая женщину между краном и загораживающей борт решёткой, — спят все, скорее… — А сколько вы мне подарите? — доверчиво шепнула женщина. — Полтинник… рубль! — соврал Пыжиков. — Ей-богу, честное слово… Кто-то взял его за плечо и повернул лицом к свету. Женщина взвизгнула, закрываясь руками; плечи её вздрагивали не то от стыда, не то от смеха. Помощник и матрос стояли по бокам Пыжикова. — Что вы гадость на пароходе разводите? — закричал помощник. — Денег нет, отец болен, а на девку деньги есть? Высадить его на первой пристани, гнать! Багровый от стыда, оглушённый и растерявшийся, Пыжиков с ужасом смотрел на помощника. Помощник сделал гадливое лицо и быстро прошёл дальше, а матрос простодушно выругался. Женщина куда-то исчезла. — Не такие, брат, влопывались, — почему-то сказал матрос и, подумав, прибавил: — Втемяшил в башку ты, можно сказать, среди парохода… Теперь слезешь. — Ну и слезу, — зло сказал Пыжиков, — а тебе что? — То-то вот; ты с оглядкой. Ещё поразговаривай. Пыжиков вызывающе передёрнул плечами и отошёл, стиснув зубы. На душе у него было нехорошо, словно его сбили с ног, мяли, били и отшвыривали. Пошатываясь от не прошедшего ещё испуга, Пыжиков пробрался к корме и сел на свёртке канатов. Светало; над убегающей из-под кормы шумной водой бродила предрассветная муть, звёзды остались только по краям неба и гасли. Зыбкая свежесть воздуха щекотала лицо, расстилался туман. — Встань, приехали, — сказал угрюмый матрос Пыжикову, дёргая спящего за упорно сгибающуюся кренделем ногу. — Путешественник! Пыжиков чмокнул губами, поёжился и вскочил. Он уснул на свёртке канатов, незаметно, с печальными мыслями. Пароход стоял у конторки. Живая изгородь ярких баб на глинистом берегу пронзительно щебетала, предлагая пассажирам булки, колбасу и пельмени. Посад, утонувший до крыш в яблочных садах, полных весёлой белизны осыпающегося цвета, блестел стёклами окон. Голубоватый простор Волги расплывался на горизонте, у плёса, светлыми точками. — Я уйду, сейчас уйду, — сказал, потягиваясь, Пыжиков, встал и тронулся к сходням; матрос шёл за ним. На берегу Пыжиков увидел жующего пирог полицейского и захотел есть. Полицейский ел аппетитно, собирая крошки в ладонь и слизывая их, а кончив трапезу, сосредоточенно вытер усы красным платком. Пыжиков купил хлеба, пару солёных огурцов и сел у воды, на камне. «Господи, — подумал он, — давно ли в конторе служил, утром стакан чаю и булочка, и барышня на ремингтоне: всё водка проклятая!» Белый пароход, дымя трубой, стоял против Пыжикова, и Пыжиков смотрел на него исподлобья, со страхом думая, что следующего парохода надо ждать целый день, а сев, снова говорить, что билет потерян. Ночные происшествия сделали его трусом ещё больше, чем был он им до скверного эпизода с женщиной. Парень с распухшей щекой, в лаптях и плисовых шароварах, лениво подошёл к Пыжикову, остановился, посмотрел на него сбоку, вынул из-за пазухи кисет и спросил: — Куда едешь? — В Казань, — сказал Пыжиков, — а что? — Пробиться в Симбирск хочу, — сообщил парень, облизывая цигарку и вопросительно глядя на пароход. — Без работы я — на шермака сяду. Айда! — Меня высадили, — сказал Пыжиков, — только всего и ехал. — Высадили, — повторил парень. — Это они могут. Их, брат, хлебом не корми, а только дай подиковаться. Ну, пойду, пропади они, живодёры. Он повернулся и побрёл к сходням. Пыжиков доел огурец, завистливо провожая глазами нырнувший в толпу картуз парня. «Доберётся, этот не пропадёт, ему всё равно, вытурят — на другой день сядет, да обругает ещё в придачу», — думал Пыжиков. Многие испытания предстояли ещё ему. Надо изворачиваться, хитрить, лезть, просить, настаивать, сопротивляться всеми силами — тогда доедешь; а это почему-то стыдно, противно, уныло и жалко. Но парню с опухшей щекой, по-видимому, не противно и не стыдно. Пыжиков позавидовал парню и опустил голову. Серая, кислая гадость накипала в душе, хотелось подойти к даме в белой шали, захныкать, попросить пять рублей и купить билет. Когда пароход ушёл, к полицейскому, собравшемуся идти домой, приблизился человек, одетый в лакейский фрак, меховую шапку, стоптанные штиблеты и ситцевую рубаху. Это был Пыжиков. — Арестуйте меня… по этапу, — сказал он. — Паспорт утерян, папаша в Казани живёт, сделайте милость.