Одинокий Гржимба

Тот человек, о котором я хочу написать — не был типом в строгом смысле этого слова. В нём не было таких черт, которые вы бы могли встретить и разглядеть на другой же день в вашем знакомом или даже в себе самом и потом с восхищением сказать присутствующим: — Ах, знаете, я вчера читал об одном человеке — это типичный Пётр Иванович! Да, признаться, есть в нём немного и Егора Васильевича… Хе-хе! В этом смысл мой герой не быль типом. Он был совершенно оригинален, болезненно нов, а, может быть, — чрезвычайно, ужасающе стар. Мне он представлялся удивительным осколком какого-нибудь распространённого несколько тысяч лет тому назад типа, ныне вымершего, исчезнувшего окончательно, за исключением этого самого Гржимбы, о котором речь идёт сейчас. Везде, где появлялся Гржимба, он производил впечатление странного допотопного чудовища, чудом сохранившего жизнь и дыхание под многовековым слоем земли, и теперь выползшего на свет Божий дивить и пугать суеверный православный народ. И ещё — я находил его похожим на слона-одиночку. Африканские охотники рассказывают, что иногда от слоновьего стада отбивается отдельный слон. Он быстро дичает, мрачнеет, становится страшно злым, безрассудно свирепым и жестоким. Бродит всегда одинокий, а если встречается со слоновьим стадом, то вступает в драку, и его, обыкновенно, убивают. Гржимба был похож на такого слона. Моя нянька сказала о Гржимбе другое. Когда она немного ознакомилась с ним, то всплеснула морщинистыми руками, заплакала и воскликнула: — Что же это такое! Бедненький… Ходит, как неприкаянный. Нянька, да я — мы были единственными людьми, которые почему-то жалели дикого, загадочного «неприкаянного» Гржимбу. А, вообще — его все считали страшным человеком. Когда мне было 10 лет — мать моя держала гостиницу и меблированные комнаты в небольшом провинциальном городке на берегу широкой реки. Однажды мы сидели за утренним чаем и занимались рассказыванием друг другу сновидений, пригрезившихся нам в эту ночь. Мать, как женщина прямая, честная, рассказывала то, что видела в действительности: ей грезилась «почему то лодка», и в этой лодке сидели наши соседи Хомутовы «почему то» все в маленьких-маленьких платочках… и «почему то» они говорили: «идите к нам»! Я слушал мать лениво, рассеянно, придумывая в это время себе сон поэффектнее, позабористее, чтобы совершенно затмить простодушные маменькины лодочки и платочки. — А мне снилось, — густым голосом прогудел я, раскачивая головой, отчего моя физиономия, отражаясь в самоваре, кривлялась и ненатурально удлинялась, — мне снилось, будто бы ко мне забрались двенадцать индейцев и схватили меня, чтобы оскальпировать. Но я — не дурак — схватил глобус, да глобусом их. — Ого! — Убежали да ещё томагавки забыли. Я помолчал немного и равнодушно добавил: — Потом слона видел. Он что-то орал и хоботом пожрал всех наших жильцов. Мать только что собралась изумиться красочности и разнообразию моих грёз, как на парадных дверях прозвенел резкий звонок. — Пойди, открой, — сказала мать. — Я швейцара услала. Я вскочил, помчался, издавая громкие, пронзительные, но совершенно бесцельные крики, подбежал к стеклянным дверям и… остановился в изумлении: за ними было совершенно темно, будто бы неожиданно вернулась ночь. Машинально я повернул ключ и дверь распахнулась. Послышалось урчанье, проклятие, и на линии горизонта моих глаз я увидел два нечеловеческих, чудовищно-толстых колена. Мне пришлось сильно задрать голову, чтобы увидеть громадный, необъятных размеров живот, вздымавшийся, опадавший и опять раздувавшийся, будто бы в нём ходили какие-то внутренние волны. Мне нужно было отбежать на десяток шагов, чтобы увидеть этого человека во весь рост. В то время он показался мне высотой в пять — шесть аршин, но после я узнал, что он был трёхаршинного роста. Гора-живот переходила в гору-грудь которая заканчивалась громадной шеей. А на шее сидела небольшая голова с круглыми, красными щёками, обкусанными усами и маленькими злыми глазками, которые свирепо прыгали во все стороны. Голову покрывал поношенный цилиндр, и — что меня поразило больше всего — цилиндр держался на голове с помощью чёрной ленты, проходившей под подбородком. Точь-в-точь, как пожилые дамы завязывают лентами старомодные шляпки. — Мальчишка, — хриплым, усталым голосом небрежно уронил удивительный незнакомец. — Есть вино? — Не знаю… — растерялся я. — Спрошу у мамы. Я побежал к матери, а когда мы с ней вернулись, то нашли его уже в гостиной, сидящим на диване, со скрещёнными на живот руками, ходившими ходуном вместе с животом, и расставленными далеко друг от друга огромными ножищами в пыльных растрескавшихся сапогах. — Что вам угодно? — спросила мать, и по её тону было видно, что она перепугана на смерть. — Стакан вина. — У нас вино внизу… Где общая столовая. Впрочем… (незнакомец в это время сердито заурчал)… пойди вниз, принеси им стакан вина. Я принёс бутылку белого вина и стакан. Стараясь не подходить к посетителю близко, я издали протянул руки на сколько мог, именно таким образом, как в зверинце кормят страшных слонов. Гигант взял бутылку и стакан. Стакан внимательно осмотрел, сунул в карман рыжего сюртука, а из бутылки вынул зубами пробку, выплюнул её и сейчас же перелил содержимое бутылки в свою страшную пасть. Я в это время смотрел на его живот: заметно было, что он оттопырился ещё больше. Посетитель презрительно осмотрел пустую бутылку, сунул её в карман (потом оказалось, что он это делал со всяким предметом, приковывавшим его внимание) и отрывисто спросил: — Жить можно? — Вы хотите сказать, есть ли комнаты? — робко спросила мать. — Да, есть. — Где? — Пожалуйте, я покажу. Мы пошли странной процессией: впереди катился крохотный, как горошина, я, за мной маленькая мать, а сзади колоссальная, стукавшаяся обо все притолоки своим цилиндром, туша незнакомца. — Вот комната, — сказала мать; поворачивая ключ в дверях. Незнакомец прорычал что-то, выдернул ключ, быстро вскочил в комнату и мы немедленно услышали звук повёрнутого изнутри ключа. — Вот тебе и раз, — только и нашлась сказать моя бедная мать. Когда пришёл швейцар и проснулись некоторые квартиранты, мы рассказали им, о нашем новом страшном жильце. Все были потрясены теми подробностями, на которые я не поскупился, и теми слезами, на которые не поскупилась мать. Потом пошли на цыпочках слушать, что делается в комнате чудовища. Оттуда доносилось заглушённое ворчание, проклятия и стук падавших стульев, будто бы жилец был чем-то недоволен. Неожиданно ключ в замке повернулся, дверь приоткрылась и мы все в ужасе отпрянули. В самом верху образовавшейся щели на головокружительной, как мне казалось, высоте, появилась голова, сверкавшая злыми глазёнками, и хриплый голос проревел: — Эй!! Горячей воды и полотенце! Что вы, анафемские выродки, собрались смотреть на меня? Людей не видели, что ли? Голова скрылась и дверь захлопнулась. Слуга, понёс ему воду и полотенца, и потом, когда мы собрались в столовой, рассказал страшные вещи: жилец сидел в углу в полной темноте и проклинал всех, на чём свет стоит, жалуясь на свою уродливость, толщину и тяжёлую жизнь. При появлении слуги он схватил его за руку, оттащил от порога, а дверь снова запер на ключ. Вёл он со слугой длинный разговор главным образом об еде, расспрашивал, много ли дают кушаний и можно ли здесь получить «настоящие порции»? Во время разговора беспрестанно мочил горячей водой полотенце и выжимал его на лицо и шею, перемежая это занятие отборной руганью. Потом свернул полотенце в жгут и стал бить им по столу, в такт длиннейшему разговору о жареной баранине и картофеле с хлебом. — Я очень боялся, — озираясь, говорил нам слуга, — чтобы он не хватил меня по голове мокрым полотенцем. Тут бы из меня и дух вон!.. Обед принёс матери новые огорчения. Неизвестный потребовал себе в комнату двойную порцию, а когда ему налили громадную чашку щей и дали восемь котлет, он потребовал ещё столько же, жалуясь, что это «не настоящая порция». Дали ему ещё А через час он прокрался в столовую, где как раз никого в то время не было, — и утащил к себе телячью ногу и два белых хлеба. Обглоданную ногу я нашёл в тот же вечер лежащей в коридоре, около дверей этого человека. С большим трудом удалось взять у него для прописки паспорт: он не хотел пускать слугу в комнату, отчаянно ругался и рычал, как медведь. По паспорту он оказался дворянином Иваном Гржимба и после паспорта показался нам ещё таинственнее и ужаснее. Ночью я долго не мог уснуть, раздумывая о неведомом, неизвестно откуда пришедшем Гржимбе и о его страшной судьбе. Ужасало меня то, что в нём не замечалось ничего человеческого, ничего уютно-обыкновенного, что было в каждом из нас… Он не смеялся, не плакал, не разговаривал ни о чём, кроме еды, и, мне казалось, что много лет он уже так бродить с места на место оторвавшийся слон от семьи других слонов, не понимаемый никем и сам ничего не понимающий. Сейчас, среди ночи он представлялся мне сидящим в углу своей запертой комнаты и жалующимся самому себе на свою страшную судьбу. — Зачем он обтирает шею мокрым горячим полотенцем? — пришло мне в голову. — Для чего это? Я знал, что белых медведей в зверинцах, чтобы они не издохли, обливают холодной водой, и, не задумываясь, объяснил себе таким же образом и поведение Гржимбы. — А вдруг, — подумал я, — горячая вода остынет и Гржимба умрёт? Мне было жаль его… Нянька тоже жалела его. «Неприкаянный»… Это верно, что неприкаянный. Что-то он теперь делает? А Гржимба как раз в это время стоял у дверей детской и грозил мне кулаком. Я был уверен, что это сон, но оказалось, что поведение Гржимбы было явью. После мы выяснили, что Гржимба ночью бродил по комнатам и отыскивал съестное. Жильцы слышали его тяжёлое хриплое дыхание в коридоре, а утром мать не досчиталась в маленькой буфетной двух коробок сардин и банки варенья. Коробки из под сардин мы нашли в коридоре у его дверей. Очевидно, ключей от коробок у него не было, и он просто голыми пальцами разломил толстые жестяные коробки. Прошло три дня. Мать всё время ходила мокрая от слёз, потому что часть жильцов выехала, боясь за себя, а Гржимба не только не платил денег, но прямо разорял коммерческое предприятие матери. Днём он съедал почти всё, что было заготовлено в кухне, а ночью, когда все спали, бродил везде одинокий, чуждый, непонятный, бормоча что то под нос, и отыскивал съестное. К утру в доме не было ни крошки. На четвёртый день мать, по категорическому требованию оставшихся жильцов, заявила, полиции о происшедшем, и в тот же вечер я был свидетелем страшной сцены: явилась полиция — бравая, бесстрашная русская полиция — и застала она дикого, слоноподобного жильца врасплох. Он был одинок и безоружен, а полицейских с дворниками собралось десять человек, не считая околоточного. К Гржимбе постучали. — К чёрту! — заревел он. — Отворите, — сказал околоточный. — Кто там? Ко всем чертям. Прошибу голову! Откушу пальцы! Проткну кулаком животы! — Это я, — сказал околоточный. — Коридорный… Принёс вам кой-чего поужинать… За дверью послышалось урчанье, брань, и ключ повернулся в дверях. Два дюжих городовых налегли на дверь, один просунул в щель носок сапога, и вся ватага с шумом вкатилась в комнату. В комнате царила, абсолютная темнота, а из одного угла за столом слышался страшный рёв и проклятия, от которых дрожали стёкла. Чёрный гигант отломил кусок железной кровати и свирепо размахивал им, рыча, сверкая в темноте маленькими глазками. — Бери его, ребята, — скомандовал околоточный. Городовой полез под стол, схватил громадные, как брёвна, ноги и дёрнул… Гржимба пошатнулся, а в это время сзади, с боков обхватили его несколько дюжих рук и повалили на сломанную кровать. Он вырвался и ещё долго сопротивлялся с глупым мужеством человека, не рассуждающий, что организованной силе, всё равно, придётся покориться. Когда его связали и вывели, комната имела такой вид, будто бы в ней взорвалась бомба. Мы, столпившись в углу, с ужасом смотрели на этого странного, никому непонятного, человека, а он рычал, отплёвывался и, вздёргивая головой, поправлял сползавший цилиндр, поломанный и грязный, державшийся на той же широкой чёрной ленте. — Что же с ним делать? — спросил старший городовой околоточного. — В Харьков! — рявкнул Гржимба. — Что — в Харьков? — В Харьков! Отправьте! Туда хочу! И его увели, — эту тяжёлую и пыхтящую гору, окружённую малорослыми победившими его городовыми. В ту ночь мы с нянькой много плакали. Я представлял себе громадного вечно голодного Гржимбу без папы, без мамы, без ласки — бедного нахального Гржимбу, который насильно внедряется в разные дома, а его ловят, вытаскивают оттуда, причём он безуспешно пытается сопротивляться, и потом его высылают в другой город, как тяжёлого, никому ненужного слона… И так бродит из города в город одинокий Гржимба — таинственный осколок чего то, непонятного нам, — того, что, может быть, было несколько тысяч лет тому назад. Откуда Гржимба? Где он одичал? Нянька тоже плакала.